Разговор Лизы и Ирен. Шантаж. Приезд отца. Ночь. Скрип кровати. Ирен наблюдает.

Лиза сидела на своей кровати, сжимая телефон в руке. Из-за стены всё ещё доносились всхлипы Ирен. Они были громкими, надрывными — такими, когда уже не остаётся сил плакать, но слёзы всё равно текут.

Лиза встала. Подошла к двери. Постояла секунду. Потом вышла в коридор.

Дверь Ирен была закрыта, но не заперта. Лиза постучала — тихо, один раз.

— Ирен, можно войти?

Ответа не было. Только всхлипы.

Лиза открыла дверь.

Ирен сидела на кровати, обняв колени. Лицо красное, опухшее от слёз. На коленях — телефон, экран погашен. Она смотрела в стену — не на мать.

— Уйди, — сказала тихо.

— Не уйду, — Лиза села на край кровати. — Мы должны поговорить.

— О чём? О том, как ты трахалась с моим братом в люксовом отеле, пока я дома уроки учила?

Лиза вздрогнула от прямоты. Но не отвела взгляд.

— Да, об этом.

Ирен наконец повернула голову. Глаза — красные, но в них уже не только боль. В них появилось что-то новое. Жёсткое.

— Ты даже не отрицаешь.

— Не буду. Я не хочу врать тебе, Ирен. Ты заслуживаешь правды.

— Правды? — Ирен горько усмехнулась. — Хорошо. Скажи правду. Ты его любишь?

Лиза молчала долго. Слишком долго.

— Да, — сказала наконец. — Люблю.

Ирен закрыла лицо руками. Плечи затряслись.

— Ты… ты… как ты могла? Он же… он же мой брат. Он сын твоего мужа. Ты… ты больная?

— Может быть, — тихо сказала Лиза. — Может быть, я больная. Но я не могу это контролировать. Я пыталась. Не получилось.

Ирен убрала руки. Посмотрела на мать — долгим, тяжёлым взглядом.

— Отец не должен узнать.

Это был не вопрос. Это было требование.

— Я знаю, — кивнула Лиза.

— Если он узнает — он убьёт себя. Или вас. Или всех нас. Он не переживёт.

— Я знаю, — повторила Лиза.

Ирен встала. Подошла к окну. Стояла спиной.

— Я не скажу ему, — сказала она тихо. — Но не просто так.

Лиза почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Что ты хочешь?

Ирен повернулась. Глаза сухие. Лицо спокойное — слишком спокойное для пятнадцати лет.

— Деньги.

— Что?

— Деньги, мама. Ты слышала. — Ирен скрестила руки на груди. — Вы с отцом должны мне десять тысяч на новый ноутбук. Я хочу их завтра. И ещё — я хочу, чтобы вы оплатили мне поездку с классом на море летом. Это ещё двадцать.

— Ирен…

— Это не обсуждается, — перебила Ирен. — Или ты платишь, или я звоню отцу прямо сейчас. Он в двух часах езды. Я скажу, что ты мне всё рассказала сама. Что вы с Михаилом встречались в отеле. Что у вас роман.

Лиза побледнела.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю, — спокойно ответила Ирен. — Ты меня не знаешь, мама. Я умею быть жестокой. Вы меня научили. Когда вы с отцом орали друг на друга по ночам. Когда он уходил хлопать дверью, а ты плакала на кухне. Когда Михаил сидел в своей комнате и не выходил неделями. Я научилась выживать. И сейчас я выживаю.

Лиза смотрела на дочь — и не узнавала её. Маленькая девочка с бантами, которая просила почитать на ночь, исчезла. На её месте стоял холодный, расчётливый человек.

— Хорошо, — сказала Лиза. Голос дрожал. — Я дам тебе деньги.

— Завтра, — напомнила Ирен.

— Завтра. — Лиза встала. — Но ты должна пообещать. Ты никому не скажешь. Ни отцу. Ни подругам. Никому.

— Обещаю, — кивнула Ирен. — Но если ты меня обманешь — я расскажу всё. И не только отцу. Я расскажу всем. Его друзьям. Твоим подругам. Бабушке. Всем.

Лиза кивнула. Вышла из комнаты.

В коридоре она прислонилась к стене. Закрыла глаза.

Из комнаты Ирен донёсся тихий смех. Жестокий. Чужой.

Отец приехал к обеду.

Звонок в дверь — резкий, требовательный. Лиза открыла. Он стоял на пороге с сумкой и уставшим лицом.

— Ну что, соскучились? — спросил, проходя в прихожую.

— Конечно, — ответила Лиза. Улыбнулась — той улыбкой, которую отрепетировала за два часа, пока ждала.

Он поцеловал её в щёку — быстро, дежурно. Прошёл на кухню.

— Ирен! — крикнул. — Папа приехал!

Ирен вышла из своей комнаты. Спокойная, улыбающаяся. Ни следа на лице.

— Привет, пап, — сказала, обнимая его. — Как поездка?

— Удачно. Договор подписал. — Он посмотрел на неё внимательно. — Ты чего такая бледная?

— Спала плохо. Ты же знаешь, когда тебя нет — я волнуюсь.

Он погладил её по голове. Поверил.

— А Миша где? — спросил отец.

— Он скоро будет, — ответила Лиза, ставя чайник. — У друга был.

— Какого друга?

— Олега. Ты его знаешь.

Отец кивнул. Сел за стол.

Через полчаса пришёл Михаил.

Он выглядел нормально — джинсы, футболка, волосы чуть влажные после душа. Только глаза — слишком яркие, слишком блестящие. Лиза заметила сразу. Отец — нет.

— Привет, отец, — сказал Михаил, пожимая ему руку.

— Привет. Как дела?

— Нормально. Работа есть.

— Хорошо. — Отец похлопал его по плечу. — Молодец, что не бездельничаешь.

За обедом все сидели как обычно. Лиза разливала суп. Ирен рассказывала про школу. Отец жаловался на дорогу. Михаил молчал — только иногда ловил взгляд Лизы через стол. Короткий. Болезненный.

Ирен видела эти взгляды. Улыбалась — уголком губ.

Ночь наступила быстро.

Все разошлись по комнатам. Отец — в душ, потом в спальню. Лиза задержалась на кухне — мыла посуду, хотя та была уже чистой.

Михаил лёг в своей комнате. Свет выключил, но не спал. Смотрел в потолок.

В голове — её лицо. Её шёпот: «Я люблю тебя». Ирен за обедом — улыбка, от которой мороз по коже.

А потом — звук.

Тихий. Сначала он подумал, что показалось.

Скрип.

Спальня родителей. Через стену.

Скрип кровати.

Михаил замер. Сердце заколотилось — глухо, больно.

Скрип повторился. Медленный, ритмичный.

Он закрыл глаза. Зажал уши подушкой.

Не помогло.

Сквозь подушку — снова скрип. И другой звук. Её голос. Тихий, прерывистый стон.

Он знал этот стон. Это был её стон — тот самый, который она издавала, когда кончала. Но сейчас — не для него. Для отца.

Михаил сел на кровати. Вскочил. Начал ходить по комнате — от стены к стене, как зверь в клетке.

Скрип стал быстрее.

Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

— Нет… нет… нет… — шептал он, раскачиваясь.

Она стонала громче. И вдруг — тишина.

Только тяжелое дыхание. Двоих.

Михаил упал на колени посреди комнаты. Схватился за голову. Ему нечем было дышать — воздух кончился, осталась только боль.

Он не заметил, как открылась дверь.

Ирен стояла на пороге.

В длинной ночной рубашке, босиком. Волосы распущены. Глаза — холодные, блестящие в темноте.

— Слышишь? — спросила тихо. — Как она с ним? Как с тобой?

Михаил поднял голову. Не ответил.

Ирен вошла в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась к стене.

— Ты выглядишь жалко, — сказала она. — Сидит на полу, трясётся. А всего-то папа трахает твою женщину. Твою мачеху. Которая клялась тебе в любви вчера в отеле.

— Замолчи, — прошептал Михаил.

— А что? — Ирен усмехнулась. — Ты думал, она будет только твоей? Она его жена, Миша. Всегда была. И всегда будет. А ты — так, развлечение. Пока муж в командировке.

— Я сказал — замолчи.

Он встал. Навис над ней — выше на голову, шире в плечах.

Ирен не отступила.

— Что? Ударишь меня? — спросила она, глядя снизу вверх. — Ударь. Тогда я расскажу всё. Папе сегодня же. И ты потеряешь всех. Её. Отца. Дом. Всё.

Михаил опустил кулаки. Отступил.

Ирен засмеялась — тихо, зло.

— Так-то лучше, — сказала она. — Слушайся меня, братик. И, может быть, я сохраню твой маленький грязный секрет.

Она развернулась. Вышла из комнаты.

Щёлкнула дверь.

Михаил остался один. На полу. В темноте.

Из-за стены — снова скрип. Второй раз за ночь.

Он закрыл глаза.

И заплакал — беззвучно, как ребёнок.

___________________________________________________________________________________________________________________________________________

Утро после ночи. Пустой дом. Поездка к Лизе.

Михаил не спал почти всю ночь.

Скрип кровати за стеной продолжался с перерывами — то затихал на полчаса, то возобновлялся с новой силой. Он слышал их голоса — отца, низкий, хриплый, и её — тихий, прерывистый. Тот самый голос, который шептал ему «я люблю тебя» всего несколько часов назад.

Он лежал на кровати, уставившись в потолок. Глаза высохли ещё под утро — слёзы кончились. Осталась только глухая, тупая боль в груди, которая не уходила, даже когда он менял позу.

Руки дрожали. Он сжимал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но дрожь не прекращалась.

В какой-то момент он встал, подошёл к стене, за которой была спальня родителей. Прислонился лбом к холодным обоям. Слушал.

Её тихий смех. Что-то, что сказал отец — не разобрать слов, только интонацию: довольную, хозяйскую. Потом звук поцелуя — долгий, влажный.

Михаил отшатнулся, будто его ударили. Отошёл к окну. Сел на подоконник. Смотрел на пустую улицу, на фонари, которые гасли один за другим — наступало утро.

Под утро скрип прекратился. Стало тихо. Так тихо, что он слышал своё дыхание — слишком громкое, слишком частое.

Он лёг на кровать. Закрыл глаза.

И провалился в чёрную, беспокойную дремоту — без снов, без мыслей, только пустота.

Резкий звук — хлопок входной двери — заставил его подскочить.

Михаил открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Комната была залита утренним светом — жёстким, белым, безжалостным.

Он посмотрел на часы на тумбочке.

8:15.

Пятнадцать минут девятого. Он проспал меньше часа.

Он сел на кровати. Голова гудела, во рту было горько. Одежда — вчерашняя, мятая — противно липла к телу. Он стянул футболку, бросил на пол. Нашёл чистую — серую, свободную — натянул через голову.

Вышел в коридор.

Дом был пуст.

Дверь спальни родителей — открыта. Кровать заправлена — ровно, аккуратно, ни следа того, что происходило ночью. Подушки взбиты, одеяло расправлено. Лиза всегда заправляла кровать первой, даже кофе не выпив.

Ванная — пустая, влажная после душа. На полотенцесушителе — два мокрых полотенца. Его и её. Рядом.

Комната Ирен — закрыта, но из-за двери не слышно ни звука. Может, спит. Может, уже ушла.

Михаил спустился на кухню.

На столе — остывший завтрак. Каша в кастрюле, накрытая крышкой. Хлеб в хлебнице. Масло на блюдце — уже мягкое. Чья-то кружка с остатками чая — отца. Рядом — тарелка с надкушенным бутербродом. Ирен не доела.

Лизиной кружки не было.

Михаил поставил чайник. Пока вода грелась, нашёл в шкафу пачку кофе — не растворимый, а зерновой, который молол вручную. Лизино утро начиналось с этого кофе. Она говорила: «Запах молотых зёрен — единственное, ради чего стоит просыпаться».

Он насыпал зёрна в кофемолку. Закрыл глаза на секунду — представил, как она стоит у стойки, сонная, в халате, и перемалывает кофе. Как её пальцы — длинные, тонкие — крутят ручку. Как она улыбается, когда он входит на кухню.

Открыл глаза.

Кофемолка загудела. Зёрна захрустели, превращаясь в пыль.

Он сварил кофе в турке — так, как она учила. На медленном огне, не доводя до кипения. Дождался, когда поднимется пенная шапка, снял с плиты.

Налил в кружку. Сделал глоток.

Горячо. Горько. Как жизнь.

Съел кусок хлеба с маслом — без аппетита, просто чтобы желудок перестал ныть. Хлеб был вчерашним, масло — чуть прогорклым. Он не заметил вкуса.

Вымыл за собой кружку и тарелку — поставил в сушку. Всё, как она любила: «Чистая кухня — чистая голова».

Надел куртку. Ключи от машины — отцовской старой «Тойоты» — лежали в прихожей на полке. Отец разрешал брать, когда она свободна. Сегодня была свободна.

Михаил вышел на улицу.

Солнце светило в глаза — ярко, зло. Он прищурился. Вдохнул — воздух пах весной, сырой землёй и чем-то сладким. Цветы. Она работала в цветочном магазине.

Он сел в машину. Завёл двигатель.

Адрес магазина она дала ему давно — «если что, приедешь помочь с тяжелыми горшками». Он ни разу не был. Сейчас запомнил наизусть — вбил в навигатор, хотя знал дорогу.

Город просыпался. Люди шли на работу. Дети — в школу. Кто-то выгуливал собак. Мир жил своей жизнью, а он ехал к женщине, которую любил, — к женщине, которая ночью стонала под другим.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

Светофоры горели красным. Он ждал. Смотрел на пешеходов — на пару, держащуюся за руки. На маму с коляской. На старика с газетой.

Все они не знали. Не знали, что внутри него — пожар. Что он едет к мачехе, чтобы увидеть её глаза, в которых сегодня, возможно, будет стыд. Или ничего.

Он не знал, что хуже.

Магазин назывался «Флора».

Маленькое уютное помещение на первом этаже жилого дома. Витрина — во всю стену, заставленная горшками с цветами. Орхидеи, фиалки, розы в длинных вазах. Вывеска — рукописным шрифтом, нежно-розовая.

Михаил припарковался напротив. Заглушил двигатель.

Не выходил минуту — просто смотрел.

Внутри магазина горел тёплый свет. Он видел её силуэт — она стояла за прилавком, поправляла букет в вазе. Белая блузка, волосы собраны в пучок. Со стороны — обычная продавщица в обычном цветочном магазине.

Он вышел из машины. Перешёл дорогу.

Толкнул дверь.

Колокольчик над входом звякнул — тонко, жалобно.

Лиза подняла голову.

Их взгляды встретились.

Она побледнела. Рука с цветком замерла в воздухе.

— Миша… — сказала тихо. — Что ты… зачем?

Он закрыл дверь. Подошёл к прилавку.

— Не спалось, — сказал. Голос хриплый, как будто он не пользовался им несколько дней. — Решил заехать. Цветы купить.

— Какие? — спросила она. В глазах — боль. И страх. И что-то ещё. Что-то, что он не мог прочитать.

— Красные розы, — ответил он. — Дюжину. Для женщины, которую люблю.

Она опустила взгляд. Пальцы дрожали, когда она доставала цветы из холодильника.

В магазине никого не было. Только они.

Она собирала букет — молча, быстро, не поднимая глаз.

Он смотрел на её руки. Те самые руки, которые гладили его лицо, его спину, его волосы. Те самые пальцы, которые сжимали простыни, когда она кончала. Сейчас они обрезали стебли, заворачивали цветы в крафтовую бумагу, завязывали ленту.

— Миша, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты не должен был приезжать.

— Почему?

— Потому что это опасно. Потому что кто-нибудь может увидеть. Потому что… — она замолчала. — Потому что я не знаю, что сказать тебе.

— Скажи правду, — попросил он. — Ты его любишь?

Она подняла глаза. В них — слёзы.

— Я не знаю, — прошептала. — Я запуталась. Он мой муж. Он отец Ирен. Он… он хороший человек. Он не заслужил…

— А я заслужил? — перебил он.

Она покачала головой.

— Никто не заслужил. Мы все… мы все в дерьме по уши.

Она протянула ему букет. Красные розы — двенадцать штук, тугие бутоны, острые шипы.

— Держи, — сказала. — Это бесплатно.

Он взял цветы. Не отводил взгляда.

— Лиза, — сказал он. — Я не могу без тебя. Слышишь? Не могу. Я пытался всю ночь — думал, что отпущу. Что перестану. Не получается.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Уходи, Миша. Пожалуйста. Если кто-то войдёт…

— Кто войдёт? В восемь утра? — Он шагнул к ней. Положил цветы на прилавок. Взял её лицо в ладони. — Посмотри на меня. Скажи, что я тебе не нужен. Скажи — и я уйду. Навсегда.

Она смотрела в его глаза. Слёзы текли по щекам — она не вытирала.

— Ты мне нужен, — прошептала. — Боже, как ты мне нужен. Но мы не можем. Не сейчас. Не здесь.

Он наклонился. Поцеловал её — в губы, мягко, почти невесомо. Она не отстранилась. Ответила — так же тихо, так же горько.

Вкус слёз. И кофе. И её.

Колокольчик над дверью звякнул.

Они отпрянули друг от друга.

Вошла женщина с корзиной — лет шестидесяти, в ярком платке.

— Девушка, у вас есть ромашки? — спросила, не глядя на них.

— Да, — ответила Лиза, вытирая лицо. Голос ровный, спокойный, как будто ничего не случилось. — Сейчас покажу.

Она вышла из-за прилавка. Прошла мимо Михаила — не взглянув.

Он остался стоять с цветами в руках. Красные розы пахли горько и сладко — как она.

— Я позвоню, — сказал он тихо, разворачиваясь.

Она не ответила.

Он вышел на улицу. Колокольчик звякнул в последний раз.

Сел в машину. Положил розы на соседнее сиденье.

Завёл двигатель.

В зеркале заднего вида — витрина «Флоры», её силуэт за прилавком, светлый пучок волос.

Он смотрел секунду. Потом нажал на газ.

Машина выехала на дорогу.

Слёзы он вытирать не стал — ветер справится сам.