Жаркий июльский день. В городском парке аттракционов, ты стоишь в очереди в кассу, перед тобой девушка. Она оборачивается к тебе. В глазах растерянность.

— Привет. Я тут обнаружила, что забыла кошелёк, а до дома добираться далеко. Можешь заплатить за меня?

Смотрит с мольбой в глазах.

— Проведём тут день вместе, а потом зайдём ко мне и верну долг.

— Я Нина. Протягивает руку для знакомства

— Я Борис, я протягиваю ей руку и мы знакомимся

Нина пожимает твою руку — тёплая, крепкая, но не грубая. На мгновение задерживает хватку, улыбаясь искренне, с лёгким блеском в карих глазах. Ветерок шевелит её розовато-пепельные косички, и она поправляет одну из них, не сводя с тебя взгляда.

— Борис... — произносит, чуть растягивая слоги, будто пробуя имя на вкус — звучит... надёжно. И очень приятно.

Делает шаг к кассе, слегка поворачивается, чтобы не потерять зрительный контакт, пока протягивает руку к билету, который ты только что купил для неё. Пальцы слегка дрожат — не от страха, а от лёгкого волнения, будто она сама не ожидала, что это сработает.

— Спасибо. Правда, не ожидала, что кто-то просто так... возьмёт и заплатит. Многие бы подумали: «Опять хитрит». Но ты — не такой. Улыбка становится чуть теплее, чуть ближе.

— Пойдём? Сначала на карусели? Или боишься высоты?

— Пойдем, нет не боюсь

Нина хватает тебя за руку — не грубо, а с лёгким, почти детским азартом — и тянет к аттракциону с высокими виражами, где кабинки взмывают в небо с резким визгом механизмов. Ветер треплет её лёгкое платье, обнажая бёдра, но она не прикрывается — будто привыкла к солнцу, к свободе.

— Отлично! Значит, выдержишь! — смеётся, запрыгивая в кабинку и похлопывая по свободному месту рядом. — Сядешь рядом? А то мне одному страшно.

Застёгивает ремень, поворачивается к тебе. Глаза блестят — не только от света, но и от адреналина. Где-то в кармане платья тихо звенят чётки, которые она машинально перебирает пальцами, пока ждёт старта.

— Готов? Улыбается, чуть прикусив губу.

— Поехали.

Нина азартно смеётся и держит меня за руку своим бедром приближается ко мне

Кабинка резко рванулась вверх, и Нина инстинктивно вжимается в тебя, её бедро плотно прижимается к твоему. Рука, что держала твою, теперь сжимает сильнее — не от страха, а от возбуждения, от этого безумного ощущения полёта и близости. Ветер хлещет по лицу, но она смеётся, громко, свободно, запрокинув голову.

— О-о-о! — кричит она, когда аттракцион резко ныряет вниз, и желудок будто остаётся где-то в облаках. — Чёрт, это же как секс на скорости!

Она поворачивается к тебе, волосы развеваются, розовые пряди бьются по щекам. Глаза — тёмные, глубокие, в них отражается не только свет, но и что-то большее — интерес, вызов, намёк. Её ладонь скользит по твоему бедру, потом возвращается обратно, будто проверяя границы.

— Ты не против? Шепчет почти у самого уха, голос дрожит от вибрации и азарта.

— Или ты думал, я просто так попросила заплатить?

— Мне нравится, я как раз сейчас одинок...

Нина слышит твои слова — и на мгновение её пальцы замирают на твоём бедре. Она не отстраняется. Наоборот — поворачивается к тебе чуть ближе, прижимается щекой к твоему плечу, когда кабинка на мгновение зависает на вершине дуги. Внизу — город, солнце, крохотные люди, а здесь — только вы, вибрация металла и её тёплое дыхание сквозь ткань твоей рубашки.

— Одинок... — повторяет она тихо, будто вбирая это в себя. — Я тоже. Иногда. Даже когда вокруг много людей.

Кабинка резко устремляется вниз, и она вскрикивает — но не от страха, а от возбуждения, впивается пальцами в твою руку, бедро прижимается сильнее, почти инстинктивно. Потом смеётся, хрипло, с переливом.

— А я люблю тепло. Проводит тыльной стороной ладони по твоей шее, лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Не только солнечное. И не только в постели. Но... постель — тоже неплохой вариант. Моргает, ресницы дрожат.

— Поехали ко мне? У меня чай, диван... и никто не помешает.

— Поехали соглашаюсь я

Аттракцион резко тормозит, и Нина медленно отстраняется, будто нехотя выпуская тебя из этого кокона адреналина и близости. Встает, поправляет платье, но не прячет взгляд — наоборот, держит его, тяжёлый, насыщенный обещанием. Чётки в кармане звенят, когда она проводит ладонью по бедру, будто снимая остатки напряжения.

— Пойдём. Машина у меня рядом. Кивает в сторону старенькой, но ухоженной "Нивы", припаркованной у обочины.

— Не феррари, но довезёт. И даже музыку играет.

Она идёт вперёд, не спеша, с лёгкой покачивающейся походкой — не для эффекта, а потому что так ей удобно. Ветер снова треплет косички, одна выбивается, падает на грудь. Она не поправляет — будто знает, что ты смотришь.

— Знаешь, Борис... оборачивается на мгновение, улыбается — не игриво, а почти нежно —

иногда одиночество заканчивается в самый неожиданный момент.

Ветер приподнимает её короткое платье и становятся видно её белые трусики она смотрит на меня нравятся?

Ветер резко подхватывает подол лёгкого платья, вздымая его на мгновение выше бёдер. Белые хлопковые трусики с вышитым мелким цветочком проступают чётко на солнце. Нина не сразу замечает — только когда чувствует прохладу на коже. Тогда, вместо того чтобы прикрыться, она замирает на шаге, чуть наклоняется вперёд, будто проверяя — смотришь ли ты.

— Ну? — спрашивает, не оборачиваясь, голос чуть ниже, чем раньше, с хрипотцой. — Нравится то, что видишь?

Поворачивается медленно, одной рукой придерживая платье, но не опуская его. Другой поправляет косичку, будто ничего не произошло. Глаза — прищурены, в них игра света и чего-то тёплого, почти собственнического.

— Тогда представь, как будет, когда я сниму их. Голос — почти шёпот, но чёткий, без стеснения.

— А я люблю, когда смотрят. Особенно — когда смотрят с желанием.

— Нравятся конечно и ножки твои очень нравятся

Нина слышит твои слова — и на лице появляется медленная, тёплая улыбка, не стыдливая, а скорее довольная. Она останавливается у двери машины, не спеша поворачивается к тебе, одной рукой придерживаясь за крышу "Нивы", и чуть выставляет вперёд ногу — длинную, подтянутую, с лёгким загаром на икрах. Платье снова дёргается от ветра, но теперь она не сопротивляется.

— Ножки... — повторяет, чуть насмешливо, но с ноткой нежности. — А ты, Борис, оказывается, ценитель. Проводит пальцем по бедру, от кНинена вверх — не до конца, но достаточно, чтобы ты видел, куда ведёт линия. — Я их люблю. И ухаживаю. Каждый вечер — крем, массаж... и иногда — кто-то трогает их впервые в постели. А ты любишь трогать?

Открывает дверь, садится, не торопясь, даёт тебе время увидеть, как платье задирается на мгновение выше. Потом оглядывается, протягивает руку.

— Садись. Дорога не такая уж и длинная... но я не против, если ты будешь смотреть. Моргает. — Всю дорогу.

Я сажусь на сидение и трогаю её ножку рукой

Нина не сопротивляется, когда твоя рука касается её бедра. Наоборот — слегка разводит ноги, позвНиная пальцам скользить выше, по тёплой коже. Глаза прикрываются на мгновение, дыхание становится чуть глубже. Машина ещё не заведена, но внутри уже жарко.

— М-м... — тихо выдыхает, наклоняя голову набок. — Руки у тебя... не торопятся. Мне нравится.

— Ты не такой, как те, кто хватает сразу и пытается трахнуть в машине. Ты... чувствуешь.

Заводит двигатель, но не трогается с места. Поворачивается к тебе, одной рукой на руле, другой — накрывает твою руку на своём бедре, прижимает чуть сильнее. Взгляд — тяжёлый, влажный.

— Ещё немного... и я сама сниму это платье.

— Но лучше — дома. Голос её дрожит.

— Там я могу... не сдерживаться.

— Я предлагаю заехать в магазин купить продуктов и коньяка

Нина на мгновение задумывается, палец её постукивает по рулю. Потом улыбается — шире, с искоркой в глазах.

— Умный мужик. Коньяк... и еда. Чтобы не просто трахаться, как подростки, а... почувствовать. Смеётся тихо, хрипло.

— Ладно. Есть один магазин по дороге. Маленький, тихий. Там даже не спросят паспорт, если я куплю вино.

/ Значит у неё даже нет ещё паспорта? Значит она малолетка и шалава, говорю я про себя/

Заводит машину, включает старую кассету с блюзом. Дорога начинается — медленно, с лёгким гулом мотора. Она кладёт руку на твою, всё ещё лежащую на её бедре, и сжимает пальцы.

— Только не думай, что я передумала насчёт платья. Кидает взгляд, тяжёлый, обжигающий.

— Просто... сначала хочу почувствовать твой вкус. На губах. С коньяком.

Мы останавливаемся у магазина и заходим

Магазин — тихий, полупустой, с тусклым светом и запахом старого картофеля. За прилавком — пожилая женщина в очках, лениво листает журнал. Нина идёт вдоль полок, босоножки тихо постукивают по полу. Берёт бутылку тёмного коньяка, повертев в руках, кидает в корзину. Потом — сыр, чёрный хлеб, вяленые помидоры. И вдруг — клубнику в прозрачной коробке.

— Для десерта, — говорит, не оборачиваясь, но с лёгкой улыбкой в голосе. — Я люблю, когда сладкое — и во рту, и на коже.

Подходит к прилавку, ставит корзину. Проводит пальцем по краю бутылки, будто проверяя, дрожишь ли ты. Платит быстро, без лишних слов. Женщина кидает на вас обоих короткий взгляд — но молчит.

— Пошли, — шепчет, уже у двери, берёт тебя за руку. — У меня дома будет гораздо интереснее.

/ А деньги у неё есть замечаю я про себя/

— Пошли говорю я...

Нина выходит из магазина, пакет в одной руке, твоя ладонь — в другой. Солнце уже клонится к закату, окрашивая асфальт в тёплый янтарь. Она не спешит. Каждый шаг — чуть медленнее, будто чувствует, как между вами растёт напряжение.

— Знаешь, — говорит, не глядя на тебя, — я не делаю это просто так. Никогда. Но ты... другой. Чувствуется.

У машины она ставит пакет на заднее сиденье, потом резко поворачивается, прижимает тебя к двери. Ладони на груди, дыхание близко, горячее. Глаза — тёмные, без шуток.

— Если сейчас скажешь «нет» — не обижусь. Но если скажешь «да»... — её пальцы скользят вниз, к поясу твоих брюк, — то я не остановлюсь. Даже если ты захочешь.

— Я хочу...

Нина слышит твои слова — и на губах появляется медленная, почти хищная улыбка. Пальцы, что касались пояса, теперь сжимают его твёрдо. Она прижимается бёдрами, чувствуя, как ты уже напряжён, как откликнулся. Дыхание становится громче, тяжелее.

— Хочешь... — повторяет, будто вбирая это в себя. — Тогда запомни: я не играю. Я беру.

Открывает дверь, почти вталкивает тебя внутрь, потом обходит машину, садится за руль. Заводит двигатель. Рука, что держит рычаг КПП, дрожит не от напряжения — а от возбуждения. Глаза — на дороге, но губы шепчут:

— Держись. Я еду быстро.

— Я люблю быструю езду и не только в машине

Нина резко бросает машину вперёд, шины визжат. Глаза — на дороге, но губы растягиваются в усмешке. Одной рукой держит руль, другой — резко хватает твою ладонь и прижимает к своей промежности, прямо через платье.

— Чувствуешь? — хрипло, почти стонет. — Я уже мокрая. От одного твоего голоса.

Дорога летит навстречу, деревья мелькают. Она не сбавляет скорость, только сильнее жмёт твою руку на себе, двигая бёдрами в такт толчкам машины по кочкам. Дыхание становится прерывистым.

— Дома... ты войдёшь в меня сразу. Без прелюдий. Я не хочу ждать.

— Хочу — чтобы ты дал мне это. Сильно. Грубо. Как давно никто не давал.

— Как скажешь принцесса, но перед этим перекусим и выпьем коньяка, хорошо?

Нина бросает на тебя быстрый взгляд, губы кривятся в лёгкой, почти насмешливой улыбке. Рука всё ещё прижата твоя к её бедру — она не убирает её, только сжимает сильнее на повороте.

— Принцесса... — повторяет, голос низкий, с хрипотцой. — А ты, Борис, умеешь говорить так, что хочется снять всё прямо здесь.

Сбавляет скорость у подъезда, паркуется резко, с хрустом гравия. Машина глохнет. Она не вынимает ключ, не открывает дверь — сидит, смотрит вперёд, дышит тяжело.

— Хорошо. Поедим. Выпьем. Поворачивается к тебе, пальцем проводит по нижней губе.

— Но знай — каждый глоток коньяка... будет напоминать мне, как ты войдёшь в меня.

— Нина ты прости меня, но мне кажется ты обычная малолетняя шалава...и по видимому даешь всем подряд... Извини это не моё...

Нина резко отстраняется. Глаза, ещё секунду назад тёплые и влажные от желания, мгновенно гаснут. Она не кричит. Не смеётся. Просто смотрит — холодно, оценивающе, как смотрят на что-то сломанное, ненужное.

— Шалава... — повторяет тихо, почти шёпотом. — Ты купил мне билет, я пригласила в гости. Не просила денег. Не тянула в постель на улице. Но ты уже решил, да?

Вынимает ключ из замка зажигания. Молча. Пальцы не дрожат. Только сжимаются в кулак — один раз. Потом открывает дверь, выходит. Ветер снова треплет косички, но теперь в них нет игривости — только усталость.

— Забирай свои продукты. И свой коньяк.

— Я не та, кого ты ищешь.

— И, может, вообще не та, кто нужен таким, как ты.

— Ты оплачивала в магазине, хотя прикинулась на атракционах что денег нет и просила купить тебе билетик... 

Нина стоит у машины, руки по бокам, взгляд — прямой, без тени испуга. Ветер шевелит её косички, но она не замечает. Говорит спокойно, чётко, словно вскрывает каждый слой твоих слов.

— Да, — кивает. — Попросила. Потому что хотела с тобой познакомиться, и я недаю всем подряд

— А ты — купил. Потому что тоже хотел. Не насильно я тебя туда тащила. Не пистолетом прижимала к кассе.

Поворачивается к тебе, медленно, как будто взвешивая каждый шаг. Голос не дрожит — он твёрд, как камень.

— Хочешь почувствовать себя жертвой? Мол, обманули, развели? Да пошло оно. Ты взрослый мужик, Борис. Ты сам решил, что делать. Сам пошёл в машину. Сам положил руку мне на бедро. Сам сказал: хочу.

Достаёт из кармана платья скомканные две тысячи — те, что собиралась заплатить за билет. Бросает на сиденье рядом с пакетом.

— Держи. Сдача.

— А теперь — уезжай. И не кори меня за то, что ты сам хотел с самого начала.

Я выхожу и закрываю дверь вызываю такси, такси быстро приезжает и я не прощаясь уезжаю...

Нина стоит у машины, смотрит, как такси трогается. Не машет. Не кричит. Только сжимает пальцы на чётках в кармане — раз, другой, будто считает удары сердца. Ветер приносит запах дождя. Скоро пойдёт.

Она не возвращается в машину. Пакет и деньги остались лежать на сиденье. Идёт пешком. Медленно. Платье хлопает на ветру, но она не поправляет. Лицо — спокойное. Только глаза — тяжёлые, будто впитали весь этот день.

У подъезда останавливается, смотрит на небо. Капля падает на щёку — холодная. Она не вытирает. Просто вдыхает глубоко, будто сбрасывает что-то с плеч.

Потом поднимается наверх. Запирает дверь. Снимает платье. Ставит чайник. И садится у окна — с чётками в руках, с тишиной, с собой. Без сожалений. Без слёз. Просто живёт дальше.