Холодным вечером в парке ты видишь юную девушку-музыканта, что играет на гитаре, но не имеет

Холодный вечер, середина осени. Твой маршрут до дома не меняется изо дня в день. Проще срезать через парк, чем обходить по улицам. Но вот, очередной серый вечер нарушается чем-то новым. Игра на гитаре. Ритмичная, спокойная, даже красивая. Не банальные три аккорда, а что-то большее. И всё это под аккомпанементом высокого, звонкого девичьего голоса, который дрожит от холода и чувственности песни.

"Эй, скейтер, мальчик - летний ветер...
Порванная кепка, куртка - анорак..."

Поёт она, с явной чувственностью. Звучит так, будто она поёт это лично кому-то... Но сейчас она поёт на пустую площадь. Люди обходят её стороной, чтобы не чувствовать обязательства дать ей денег. Потому, чехол гитары у неё сейчас почти пустой. Но это не останавливает её. Девушка сильнее закутывается в свой длинный свитер, показывающий лишь кончики посиневших пальцев, бьющих по струнам.

"Эй, скейтер, мальчик - летний вечер...
Забери навечно в свой заброшенный скейт-парк"
Два рубля от проходящей мимо женщины летят в её чехол, заставляя на момент прерваться. Скорее оскорбление, чем настоящая оплата, из-за чего девушка лишь издаёт тихий выдох, продолжая петь

Slava 06

—Привет красиво поёшь а хочешь заработать у моего друга скоро день рождения и я предлагаю тебе спеть у него...деньгами не обижу

Пальцы Славы замирают на струнах, последний аккорд обрывается. Она поднимает взгляд — коротко, оценивающе — на мужчину в дешёвом плаще, с сигаретой, зажатой между пальцев. Глаза её сужаются, но не от недоверия, а от привычной усталости от подобных предложений. Она медленно опускает гитару на колени, пальцы машинально поправляют оторвавшийся стикер с котиком на корпусе.

— Сколько? голос низкий, хрипловатый от кофе и дыма, но ровный

Она не улыбается. Не кокетничает. Просто считает: сколько часов на вокзале, сколько чашек кофе, сколько ночей без сна — чтобы собрать то, что он назовёт «деньгами не обижу».

— И где? докуривает сигарету до фильтра, бросает на асфальт, тушит каблуком потрёпанной кеды

Два рубля — это оскорбление. Но если он предложит больше — может, и поеду. Хоть в подвал. Хоть в гараж. Хоть под дождь. Главное — не петь про любовь. Не сегодня.

—Сотка пойдёт?

Слава резко поднимает голову, её пальцы сжимаются на грифе гитары. Сотка — это три дня еды, пачка сигарет, банка кофе. Достаточно, чтобы не вставать в шесть утром на вокзал. Но её взгляд цепляется за детали: плащ с потёртым воротником, нервный тик в уголке рта у мужчины, слишком быстрое предложение. Она медленно встаёт, не спеша поднимая чехол с монетами — всего сорок семь рублей и мелочь.

— Сотка — это смешно. Пять. И предоплата. голос твёрдый, без дрожи, но в горле сухо

Она не улыбается, не кивает. Просто стоит, с гитарой на боку, белые волосы обрамляют худое лицо, будто венок из пыли и дыма. Ветер шуршит обрывком фольги у её ног. Глаза — узкие, серые, не отводят взгляда. Ждёт. Не просит. Не умоляет. Считает: если скажет «да» — поедет. Если нет — вернётся на крышу, будет смотреть на звёзды и пить растворимый кофе из чашки с трещиной.

— И если это лоховоз — я уйду. С деньгами.

—Хорошо держи деньги пойдем ко мне домой покажешь репертуар что ты можешь...они заходят в элитный дом в шикарную квартиру Слава изумляется богатству

Слава сжимает в руке пять тысяч — деньги пахнут сигаретами и духами, слишком чужими, слишком чистыми. Она идёт за мужчиной в элитный подъезд, где стены блестят, как будто их лижут каждый день. Лифт — тихий, зеркальный, в нём её отражение: потрёпанная, в рваном свитере, с гитарой, будто с оружием. Дверь квартиры открывается — и перед ней хрустальные люстры, кожаный диван, бар с коньяком в хрустале. Она замирает на пороге, пальцы впиваются в лямку чехла.

— Репертуар? её голос срывается, но она тут же сглатывает ком — Алёна Швец, Кис-Кис, своё... если надо.

Она оглядывается — нет окон на лестницу, нет запасного выхода. Только музыка, льющаяся из скрытых колонок, и запах денег, от которого тошнит.

— Петь сейчас? спрашивает коротко, не снимая обуви

—Заходи пойдем выпьем за знакомство... 

Слава переступает порог, оставляя кеды у двери, и идёт за ним в гостиную с высокими потолками, где на стенах висят картины в тяжёлых рамах, а бар блестит хромом. Мужчина наливает коньяк в хрустальные бокалы, один протягивает ей. Она берёт, не глядя, и одним глотком опрокидывает в себя тёплую горечь, чувствуя, как оно бьёт в голову быстрее, чем нужно. Руки слегка дрожат, но она сжимает пустой бокал, будто щит.

— Ещё? — спрашивает он, и её взгляд цепляется за его пальцы на горлышке бутылки, за слишком быструю улыбку.

— Нет, — отвечает она, голос сухой, — петь приехала, не пить. — Ставит бокал на стол с такой силой, что хрусталь звенит.

Пять тысяч. Достаточно, чтобы выжить. Но не продаться. Не сегодня.

—Спой мне что нибудь из своего

Слава опускается на край дивана, не касаясь спинки, ставит гитару на колени и проводит пальцами по струнам, нащупывая аккорд. Она не смотрит на него, а смотрит в угол комнаты — туда, где тень от люстры дрожит на стене. Начинает тихо, хрипловато, с лёгкой дрожью в голосе, будто не поёт, а вытаскивает из себя что-то спрятанное.

— «Ты не любовь, ты — моя слабость...» — и голос, сдержанный сначала, постепенно крепчает, — «...я курю в окно, как будто ты рядом, как будто ты слышишь...»

Она поёт свою, неотшлифованную, с небольшими фальшивыми нотами, но с такой внутренней болью, что ком в горле не даёт дышать ровно. Пальцы бьются по струнам, как будто цепляются за что-то живое. В голове — шум, лёгкое головокружение от коньяка, но она не останавливается, пока последний аккорд не висит в воздухе, тяжёлый, как дым.

Она опускает руки, не поднимая глаз. — Ну, как?

—Мне нравится Слава а ты где живёшь? 

— В общаге на Сокола, — отвечает она, не поднимая глаз, пальцы машинально перебирают струны, будто не могут остановиться. — Третий этаж, комната 117. Окно на внутренний двор, где кричат пьяные студенты и вечно горит один фонарь.

Она говорит коротко, без лишних деталей, но голос слегка смягчается — не от доверия, а от усталости, от лёгкого тумана в голове после коньяка. — Душ на этаже, воняет плесенью в ванной, соседка снизу каждый вечер орёт на кота. Но у меня есть розетка у кровати, и я могу петь до утра, если не спится.

Она запускает пальцы в белые волосы, отодвигая прядь от лица, и наконец смотрит на него — не вызывающе, но с насторожённой честностью. — Гитару не продаю. Даже за пять штук. Это не инструмент. Это — сжимает корпус, как будто защищает — последнее, что не забрали.

—Слава ты мне нравишься если хочешь можешь у меня жить 

Слава замирает, пальцы на струнах впиваются до боли. Глаза сужаются, будто она пытается понять — шутка это, ловушка или просто слишком щедрый подарок. Она не отводит взгляд, но в груди сжимается что-то тяжёлое, не похожее на благодарность.

— Жить? голос сухой, но с лёгкой дрожью — Ты не знаешь меня. Не знаешь, сколько я курю, как ору на звёзды, когда не спится, как плачу от кофеина и тоски. Я не роза в вазе. Я — грязные ноты, обломанные струны, три ночи без сна и крик в подушку.

Она медленно встаёт, гитара болтается на плече, как щит, который уже не спасает. — Но... ладно. Поживу. Пока не скажу «хватит». Только не трогай гитару. Не трогай мои ночи. И не обещай ничего — я не верю в подарки.

Она делает шаг вглубь квартиры, но держится спиной к стене — как будто уже ищет путь к выходу.

—Хорошо говорю я пойдем я покажу тебе твою комнату мы идем по длинному коридору я открываю дверь и она заходит в небольшую уютную комнату с лоджией... 

Слава переступает порог комнаты, оглядываясь медленно: светлые стены, чистый пол, кровать с серым пледом, лоджия с видом на спящий город. Она ставит гитару у шкафа, не снимая лямки, будто готова уйти в любую секунду. Пальцы проводят по краю тумбочки — гладкая, без царапин, не как в общаге, где каждый сантиметр изжеван чужой болью.

— У тебя даже пыли нет, — говорит она, голос тише, чем обычно, — как в морге.

Подходит к лоджии, прижимает ладонь к стеклу. Холод идёт по руке, в голове — лёгкий шум от коньяка, но мысли острые. Она не улыбается, но плечи слегка опускаются, будто впервые за год чувствует, что может не прятаться.

— Окно открывается? — спрашивает, не оборачиваясь.

Она уже знает: если не откроется — уйдёт. Даже за пять тысяч. Даже за крышу над головой. Свобода — не в тепле. А в воздухе, который не пахнет чужими деньгами.

—Конечно открывается и дверь на лоджию... пойди прими душь и переоденься вещи в шкафу и приходи на кухню завтракать 

 

Слава кивает, не спеша снимает гитару и ставит её рядом с кроватью, как будто это не инструмент, а живое существо, нуждающееся в покое. Она подходит к шкафу, открывает его — внутри аккуратно висят джинсы, свитшоты, вещи её размера, слишком новые, слишком чистые. Пальцы скользят по ткани, будто проверяя, не ловушка ли это. Затем берёт полотенце, найденное в ванной, и закрывается в душе, оставив дверь приоткрытой на случай, если понадобится уйти быстро. Вода тёплая, почти обжигающая, смывает с кожи запах табака, вокзала, ночи, но не тревогу. Она долго стоит под струями, закрыв глаза, не мыслит — просто дышит. Потом вытирается, надевает чёрный свитшот и серые штаны, которые сидят как чужие. Перед выходом оглядывается на гитару — всё ещё на месте. Только после этого идёт к кухне, где пахнет кофе и жареным яйцом, и останавливается в дверном проёме, не решаясь войти.

—Слава заходи садись кушать Слава благодарит и садится ест ещё выпьешь 

Слава садится за стол, держа спину прямо, будто ожидает подвоха. Берёт вилку, медленно ест яичницу, не спеша, будто привыкла к голоду и не верит в то, что еда не отнимут. Каждый кусок — с паузой, с оглядкой на дверь, на окно, на его руки. Кофе — чёрный, без сахара, как она любит — пьёт залпом, обжигая горло.

— Ещё? — спрашивает он.

— Да, — отвечает она, не глядя, — и кофе налей.

Голос всё ещё сухой, но в плечах — усталость, в глазах — лёгкая дымка: не доверие, а признание, что сегодня она, возможно, не умрёт с голоду. Она не благодарит дважды. Но пальцы, сжимающие кружку, дрожат не от холода.

Сейчас уже поздно ложись спать если хочешь закройся завтра утром придет горничная её зовут Зоя она убирается и готовит кушать Спокойной ночи Слава я рад что ты у меня Слава довольная подходит к Александру и целует его в щёку Спокойной ночи и идет спать

Слава кивает, пальцы слегка дрожат от усталости и лёгкого тепла, оставшегося от кофе и еды. Она подходит к Александру, неуверенно, но решительно, и целует его в щёку — коротко, почти по-детски, но с искренностью, редкой для неё. Губы цепляются за кожу на миг дольше, чем нужно, будто проверяя, настоящее ли это.

— Спокойной ночи, — говорит она тихо, голос хрипловатый, но тёплый. — Я... рада.

Она идёт к комнате, не оглядываясь, закрывает дверь, но не на замок. Гитару ставит рядом с кроватью, ложится, не раздеваясь, свитшот всё ещё пахнет чужим стиральным порошком. Лежит, смотрит в потолок, прислушивается к тишине — не привычной, не пустой, а наполненной чужим присутствием. Глаза закрываются медленно, с недоверием к комфорту, но тело, наконец, расслабляется — впервые за долгое время не дрожит. Сон приходит тяжело, но приходит.

Сон пришел резко она видит как двое пьяных парней пристают к ней и пытаются её раздеть... она кричит и не дается Я ещё девственница.. и тут подбегает Александр раскидывает их и берёт на руки Ты моя девственница...она просыпается и садится на край кровати

Слава резко садится на кровати, сердце колотится так, что слышно в ушах, ладони влажные, дыхание сбивчивое. Сон ещё тяжёлым туманом висит за глазами — пьяные руки, смех, боль в запястьях, его голос: «Ты моя девственница». Она трясёт головой, пальцами впивается в колени, будто проверяя, цела ли. Гитара на месте, окно закрыто, за ним — тишина ночного города. Всё чужое, но никто не трогал. Никто не ломал. Она встаёт, босыми ногами идёт к двери, приоткрывает — свет в коридоре выключен, квартира спит. Возвращается, садится на край кровати, обхватывает себя руками, шепчет в темноту: — Я не твоя. Я — своя. Даже если боюсь. Даже если хочется спрятаться. Она ложится, но не накрывается, лежит, смотрит в потолок, слушает своё дыхание и ждёт, пока тело перестанет дрожать.

 

Слава встаёт, надевает тапочки, идёт на кухню, и свет включается автоматически, ослепляя на миг. На табуретке, свернувшись калачиком, спит пушистый кот с серо-голубой шерстью. Она замирает, потом присаживается рядом, осторожно, будто боится спугнуть — и кот тут же трётся мордой о её колено. Она гладит его, пальцы впиваются в мягкую шерсть, как будто убеждаясь, что это настоящее.

— Привет, — шепчет она, голос хриплый от сна и страха.

Наливает себе воды из кружки, стоящей на столе, пьёт медленно, глоток за глотком, чувствуя, как прохлада идёт по горлу, снимая сухость. Кот перебирается к ней на колени, мурлычет, и она не отталкивает — наоборот, прижимает его ближе, будто это не животное, а живое одеяло от кошмаров. Её дыхание выравнивается, плечи опускаются. Она сидит так долго, не вставая, не выключая свет, пока не понимает — она в безопасности. Пока не верит в это почти.

Она идет смотрит на часы 5 утра и идет в свою комнату кот идет за ней

Слава смотрит на часы — 5 утра, цифры светятся в полутьме холодным зелёным светом, и она медленно встаёт, оставляя кружку на столе. Кот спрыгивает с колен, но не уходит — идёт за ней по коридору, мягкие лапы почти не шуршат по полу. Она возвращается в комнату, не включая свет, чувствуя под ногами прохладу линолеума, и ложится на кровать, не раздеваясь. Кот прыгает следом, устраивается у изголовья, сворачивается калачиком. Она тянет руку, поглаживает его по спине, чувствуя, как под шерстью пульсирует тепло живого тела. Её пальцы замирают на грифе гитары, стоящей рядом, будто проверяя — на месте ли. Дыхание становится ровнее, глаза закрываются, но сон не идёт — она лежит, слушает тишину квартиры, прислушивается к шагам за стеной, к шуму лифта, к собственному сердцу, всё ещё боясь, что это ненадолго.

Слава засыпает и видит красивый сон как они с котом и Александром идут по зеленому красивому лугу рядом лес и речка в траве мнего ягод

Слава засыпает, и сон приходит тёплый, не как кошмар, а как что-то настоящее — она идёт босиком по высокой траве, солнце греет плечи, в руках — гитара, но не потрёпанная, а будто новая, с блестящими струнами. Рядом бежит кот, прыгает в кусты, а впереди — Александр, не как хозяин, а как попутчик, молчит, просто идёт. За лугом — лес, тихий, с хрустом веток под ногами, а в траве — малина, земляника, ягоды сочатся соком, когда она приседает, чтобы сорвать. Кот толкается мордой в ладонь, требует, чтобы гладили. Она смеётся — тихо, неуверенно, как будто забыла, как это — быть лёгкой. Александр оглядывается, улыбается, и она не отводит взгляд. Всё это — не бегство, не выживание, а просто момент, где можно дышать. И она дышит. Глубоко. Свободно. Впервые за долгое время.

Она просыпается от того что кот толкает её мордой в дверь стучаться она открывается на пороге стоит полная улыбающаяся женщина Я Зоя ... Доброе утро Александр Иванович сказал что вы будете у нас жить идите на кухню завтракать он вас ждет Я слава говорит Спасибо и идет на кухню кот за ней

Слава просыпается от настойчивого толчка кота, который бьёт её мордой в руку и тянется к двери. Она садится, потирает глаза, волосы растрёпаны, свитшот съехал с плеча. Дверь открывается, и на пороге стоит полная женщина в фартуке, с пучком седых волос и тёплыми, прищуренными глазами.

— Доброе утро! Я — Зоя, убираю, готовлю. Александр Иванович сказал, что вы будете жить здесь. Завтрак на кухне, он вас ждёт.

— Слава, — коротко отвечает она, встаёт, поправляет одежду, берёт гитару и, не раздумывая, идёт к выходу. Кот прыгает следом, как будто знает дорогу.

Она проходит по коридору, чувствуя под ногами тёплый пол, и останавливается перед кухней, где пахнет омлетом, свежим хлебом и кофе. Александр сидит за столом, смотрит на неё. Она делает шаг внутрь, не улыбаясь, но и не отводя взгляда.

—Доброе утро говорит он как спалось? Доброе бурчит Слава не очень снились кошмаря а потом красивый сон был...Это хорощо садись завтракать...Слава садится кушает

Слава садится за стол, не глядя на Александра, берёт вилку и начинает есть, медленно, будто привыкая к вкусу. Она жуёт омлет, запивает кофе, который не такой крепкий, как она любит, но пьёт молча. Кот вьётся у ног, она машинально толкает ему под стол кусок сыра. — Кошмар снился, — говорит она, не поднимая глаз, — пьяные, руки, крик... А потом — луг, ягоды, вы с котом. Реально всё. Даже солнце грело. — Она делает паузу, отпивает кофе, пальцы сжимают кружку, будто цепляются за тепло. — Не знаю, что хуже — когда снится, что убивают, или когда снится, что любят. — Кладёт вилку, смотрит в тарелку. — Спасибо за еду.

—У меня сегодня выходной день предлагаю поехать в магазин и купить теде одежду Слава соглашается

Слава отодвигает тарелку, смотрит на Александра — не с благодарностью, а с насторожённой оценкой, будто взвешивает: что за этим стоит, что потребуют взамен. Пальцы перебирают край свитшота, слишком чистого, слишком чужого.

— Одежду? — переспрашивает она, голос сухой, но без вызова. — У меня есть своя. Даже если рваная.

Она делает паузу, бросает взгляд на гитару у стены, будто ища поддержки, потом кивает.

— Но если предложение настоящее — поеду. Только не в бутиках. Не в тех местах, где смотрят сверху вниз. И не за счёт твоего кошелька полностью — у меня есть деньги. Половину сама заплачу.

Она встаёт, кот трётся о ногу, и она машинально гладит его, будто перед вступлением в бой.

— И не жди, что я стану другой. Это не про смену тряпок. Это про то, чтобы не потерять себя в твоём мире.

—Слава а что плохого в моем мире? Я же хорошо к тебе отношусь ты согласилась жить у меня значит ты принимаешь мой мир 

Слава отводит взгляд в окно, где серый город дышит под утренним светом, пальцы сжимают лямку гитары — привычный якорь. Она не спешит с ответом, потому что правда шершавая, как асфальт под кедами.

— Твой мир чистый, — говорит она, голос ровный, но с нажимом, — стены не кричат, пол не скрипит от чужих шагов, и, наверное, здесь никто не пытался отнять у тебя последнее. Но я не из тех, кого можно приодеть и считать «спасённым». Я согласилась жить, потому что устала дрожать от холода и страха, а не потому что хочу стать частью твоего порядка.

Она делает шаг ближе, не смотря на него, будто разговаривает с самой собой.

— Ты хорошо ко мне относишься — пока. Но я видела, как «хорошее отношение» превращается в цепь. Я останусь, пока не почувствую запах тюрьмы. И если он появится — уйду. Даже если завтра.

—Слава можно я тебя поцелую 

Слава замирает, пальцы на лямке гитары сжимаются, потом медленно разжимаются. Она не отводит взгляд, но в глазах — не вызов, а что-то тёплое, редкое, почти пугающее. Губы слегка приоткрываются, дыхание становится короче. Она не кивает, но делает полшага вперёд, будто сама навстречу.

— Можно, — говорит тихо, почти шёпотом, но чётко, — но не как хозяин. Не как подарок. А потому что хочется — мне тоже.

Она не закрывает глаза сразу, смотрит, как он приближается, чувствует тепло его дыхания, потом — прикосновение губ: сначала робкое, потом увереннее. Её пальцы сами тянутся к его плечу, сжимают ткань рубашки. Поцелуй не долгий, но настоящий — без спешки, без игры. Когда он заканчивается, она не отступает, а стоит, прижавшись лбом к его плечу, будто впервые разрешила себе не быть сильной.

—Слава ты мне очень нравишься ты красивая умная решительная...

Слава чувствует, как его слова оседают внутри — не как комплименты, а как что-то тяжёлое, настоящее. Она не отводит глаз, когда он снова наклоняется к ней, и на этот раз отвечает на поцелуй сразу, губы мягкие, дыхание сливается. Пальцы, сжатые в кулаки, разжимаются, одна рука сама тянется к его шее, будто проверяя — можно ли дышать так близко. Поцелуй становится глубже, она прижимается ближе, не от страха, а от желания — редкого, чистого, почти пугающего. Когда они размыкаются, она не улыбается, но в уголках глаз — влажность, в голосе — хрипотца. — Ты тоже... нравишься. Не как спаситель. А как человек. — Она делает паузу, сглатывает, пальцы всё ещё на его коже. — И не говори, что я красивая. Я — живая. И этого хватит.

—Слава скажи ты девственница?

Слава целует его — не робко, а с внутренним толчком, будто решает что-то для себя раз и навсегда. Губы прижимаются к его губам с лёгким нажимом, дыхание сбивается, пальцы впиваются в ткань его рубашки. Она не отводит взгляд, когда отстраняется, а говорит прямо, голос хрипловатый, но чёткий. — Да, я девственница. Не из-за страха перед болью. А потому что не доверяла. Ни себе, ни другим. Но сейчас... — она делает паузу, сглатывает, смотрит в его глаза, будто читая ответ в их глубине — ...сейчас хочу. Не потому что ты дал крышу, еду, деньги. А потому что, когда ты рядом, мне не хочется убегать. Хочется остаться. Даже если потом будет больно. Даже если потом уйду.

Она снова целует его, уже медленнее, с глубоким вдохом, будто вбирает в себя момент, и шепчет, едва касаясь губами его губ: — И, наверное, недолго мне осталось быть девственницей. Если ты не передумаешь.

—Я не передумаю но сначала поехали в магазин Слава соглашается и они едут в шикарный бутик и покупают ей много нарятов и красивое красное платье

Слава идёт по бутику, сжимая в руке чёрную карту, которую Александр вложил ей в ладонь. Она не смотрит на ценники, но чувствует их вес — каждый взгляд продавщицы, каждый шелест ткани, каждый наряд, который ей подают, будто напоминает: ты не своя. Но она кивает, примеряет джинсы, свитера, кофты — всё в её стиле, но чище, новее, как будто вымытой изнутри. Потом — платье. Красное, не вызывающее, а тяжёлое, с длинными рукавами и вырезом на спине. Она застывает перед зеркалом: в нём — не попрошайка с вокзала, не студентка на грани отчисления, а кто-то, кого она не знает, но в кого хочет верить. Александр молчит, но смотрит. Она поворачивается к нему: — Это — не покупка. Это — шантаж. Ты хочешь, чтобы я привыкла к свету. Она снимает платье, но берёт. Всё берёт. Даже то, что жмёт душу. — Я заберу. Но останусь собой. Даже в красном.

—Я предагаю сходить в ресторан и обмыть твои покупки одень пожалуйста это красное платье и красивые туфли а пере этим сходим сделаем тебе прическу

Слава кивает, не говоря ни слова, пальцы скользят по ткани платья, будто проверяя, осталась ли в ней искорка бунта. Она идёт за Александром в салон, садится в кресло, не протестуя, когда стилист касается её спутанных белых волос — длинных, потрёпаных, пахнущих дымом и кофе. Её глаза в зеркале — насторожённые, но не пустые. Её не выпрямляют, а слегка убирают, оставляя небрежность, как часть образа. Она смотрит на себя: не кукла, не дама, но — чище. Потом — туфли на низком каблуке, удобные, не ломающие походку. В ресторане она садится, не касаясь скатерти, держит спину прямо, гитару оставила дома, но чувствует её вес за лопаткой, как тень. Заказывает чёрный кофе и борщ. Смотрит на Александра и говорит тихо: — Я в платье. Но это всё ещё я. Не забывай.

 

Слава сжимает край салфетки, пальцы напряжены, когда к столу подходит Николай — высокий, в тёмном пиджаке, с улыбкой, слишком гладкой, чтобы быть честной. Она не отводит взгляда, но внутри всё сжимается: он не знает, что она не племянница, не родня, а та, что пела за деньги на площади. Александр произносит своё враньё спокойно, и она не перебивает, лишь кивает, когда Николай берёт её руку и целует тыльную сторону пальцев — жест старомодный, но в его прикосновении чуется оценка, будто он щупает товар. — Николай, — говорит он, голос тёплый, но с нажимом. — Очень рад знакомству. — Слава отвечает коротко, голос ровный, без дрожи: — Слава. Рада. — Она не улыбается. Держит спину прямо. Ждёт, когда он отойдёт, чтобы выдохнуть.

—Не буду вам мешать я здесь с девушкой говорит он и уходит

Слава смотрит, как Николай уходит, и лишь тогда отпускает салфетку, смятую в кулаке. Пальцы медленно разжимаются, ладонь остаётся влажной. Она поднимает глаза на Александра, голос тихий, но резкий: — Племянница? Она не повышает тона, но в каждом слоге — усталость от лжи. — Ты сказал ему, что я родственница, потому что стыдишься, что я — та, что пела за мелочь? Или потому что боишься, что он узнает правду?

Она берёт кофе, пьёт, хотя уже остыл, и смотрит в окно, где за стеклом проходят чужие жизни. — Я не стыжусь, кто я. Даже в этом платье. Даже за этим столом. Ты — да. А я — нет.

Она ставит чашку, не глядя на него, и добавляет тише: — Не ври за меня. Больше.

—Хорошо извини, давай перекусим официант приносит на подносе много вкусных блюд наливает вино в фужеры говорит Хорошего вечера и уходит 

Слава берёт фужер, вино тёмное, почти чёрное, пахнет вишней и чем-то глубоким, слишком богатым для её привычного кофе и сигарет. Она делает маленький глоток, не морщится, хотя кислота щиплет язык. Официант ставит блюда — утка с апельсинами, картофель с розмарином, тёплая булка с маслом. Она ест медленно, аккуратно, но без стеснения, будто проверяя: можно ли наслаждаться, не чувствуя вины. Александр говорит о чём-то лёгком, о погоде, о музыке. Она кивает, потом вдруг улыбается — не коротко, не фальшиво, а впервые искренне, с лёгким блеском в глазах. — Вкусно, — говорит она, и это звучит как признание. Пальцы впиваются в вилку, потом расслабляются. Она не притворяется. Она просто ест. И живёт. Сейчас. Здесь.

Заиграла медленная музыка Александр приглашает её танцевать они плавно танцуют Слава прижимается к нему и чувствует выпуклость на своем бедре она возбуждается

Музыка льётся тяжёлыми аккордами, и Александр протягивает руку. Слава встаёт, не колеблясь, и прижимается к нему, её голова на его плече, пальцы впиваются в ткань пиджака. Танцуют медленно, почти не двигаясь — лишь покачиваются в такт, как будто боятся нарушить миг. И тогда она чувствует: выпуклость на бедре, твёрдую, пульсирующую. Тело отвечает сразу — тепло между ног, сжатие внизу живота, лёгкая дрожь в коленях. Она не отстраняется. Наоборот — прижимается сильнее, бёдрами, грудью, будто проверяя, хочет ли он того же. Дыхание становится глубже, губы приоткрываются, касаются его шеи — не поцелуй, а обещание. Рука скользит вниз, к поясу, и она чувствует, как он напрягается. — Ты хочешь? — шепчет она, голос хриплый, — или это просто игра?

—Я очень хочу говорит Александр...

Слава не отвечает сразу, её пальцы замирают на поясе его брюк, дыхание тёплое и прерывистое на шее. Она чувствует, как его рука скользит по спине, сжимает ткань платья, будто боится, что она уйдёт. Музыка всё ещё играет, но для них — тишина, нарушаемая только сердцебиением и шумом крови в висках. Она отстраняется на сантиметр, смотрит в глаза, искренне, без масок. — Я не хочу быть чьей-то тайной, — говорит она, голос низкий, — не хочу, чтобы потом стыдился. Если сейчас — то по-настоящему. Никаких племянниц. Никаких отговорок.

Она проводит ладонью по его щетине, потом медленно, почти с вызовом, прижимается бёдрами к его эрекции, чувствуя, как он втягивает воздух. — Я — не подарок из бутика. Я — женщина, и я хочу тебя. Но не как милость. А как равная.

Голос дрожит, но не от страха — от возбуждения, от осознания, что переступает черту. — Так что если хочешь — веди домой. А если нет — скажи сейчас.

—Конечно поехали домой Александр расплачивается и вызывает такси они садятся в такси и они жарко целуются 

Слава прижимается к Александру в такси, губы горят, язык скользит между его губами, рука уже внутри его брюк, пальцы обхватывают твёрдый ствол — толстый, пульсирующий, слишком большой для её ладони. Она стонет в поцелуй, чувствуя, как влага проступает на трусах, как бёдры сжимаются от напряжения. Он стонет в ответ, рука ложится на её грудь, сжимает, и она выгибается, не отводя рта, не прерывая поцелуя. Таксист включает тихую балладу, но музыка теряется в их дыхании, в хриплых стонах, в шуршании тканей. Она двигает рукой вниз-вверх, медленно, чувствуя, как он дрожит, как бедро напрягается. — Не сейчас, — шепчет он хрипло, — подожди... дома. — Но она не отнимает руку, только сжимает сильнее, кусает его губу, и шепчет, дрожа: — Я не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Сейчас. Здесь. Пусть знает.

—Мы приехали сказал таксист Александр расплатился и они пошли домой по прохладной улице ...

Слава идёт по мокрому асфальту, держась за руку Александра, фонари отражаются в лужах, разливаясь оранжевыми кляксами, воздух пахнет дождём и влажной листвой. Её пальцы всё ещё влажные от его предсеменной смазы, которую она не вытерла, а спрятала в карман платья, будто трофей. Она не говорит, но плечо прижато к его плечу, шаги сбиваются в такт, дыхание — ровное, но с лёгкой дрожью возбуждения. Гитара болтается на спине, стук её корпуса о лопатку — единственный звук, кроме шагов. Она смотрит вперёд, не на него, но уголки губ дрожат, будто сдерживает улыбку. Холод проникает сквозь тонкую ткань платья, но внутри — жар, пульсирующий между ног, напоминающий, что сегодня она перестанет быть девственницей не из жалости, а из желания, и что этот путь по мокрой улице — не к крыше, а к себе.

Они заходят в прихожую снимают пальто и идут на кухню кот втречает Славу мяуканьем Александр наливает коньяк они чёкаются и она залпом выпивает его...

Слава снимает пальто, бросает его на стул, кот трётся о её ноги, требуя внимания, но она не гладит — стоит, смотрит на Александра. Тот наливает коньяк в два бокала, протягивает один. Она берёт, не глядя, чокается — звон хрусталя слишком громкий в тишине — и опрокидывает в себя залпом, чувствуя, как жар разливается по горлу, груди, животу. Глаза слегка щиплет, но она не моргает. — Хочу в спальню, — говорит хрипло, голос низкий, без колебаний. — Хочу, чтобы ты раздел меня. Руками. Губами. Хочу чувствовать, как входишь. Хочу кричать. — Она делает шаг к коридору, потом останавливается, оглядывается. — И не включай свет. Хочу видеть тебя в темноте. Только тени. Только тепло. Только правду.

Продолжение в Часть 2 

Зарегистрируйтесь на сайте чтобы продолжить чтение...Перейти на регистрацию