Маша стоит на обочине дороги, держа в руках потрёпанную сумку из ткани. Маше 21 год она из поселка Мишино. У неё  светлые волосы которые слегка развеваются от ветра, а пальцы нервно теребят край белой кофточки. Короткая юбочка развивается от ветра оголяя красивые ноги и попку. Губы шепчут молитву, глаза опущены, будто она боится даже взглянуть на проезжающие машины.

— Подвезёте до города? её голос тихий, с лёгкой дрожью, и она едва заметно сжимает ладони, будто молясь не только о поездке, но и о силе не сдаться внутри.

/ Бог, помоги мне. Не дай сердцу упасть в грех. Я не должна думать о нём... не должна чувствовать это тепло между ног... она замирает, чувствуя, как по телу пробегает волна жара, и стыдливо сжимает бёдра./

Её розовые губки слегка приоткрываются, дыхание становится чуть глубже — не от усталости, а от внутренней борьбы, которую никто, кроме неё, не видит.

— Садись тебя как зовут?

Маша робко открывает дверь и садится на пассажирское сиденье, аккуратно прижимая сумку к коленям. Её босые ножки слегка касаются пола машины, пальчики сжимаются от напряжения. Она бросает короткий взгляд на водителя и тут же опускает глаза, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— М-меня зовут Маша… она произносит почти шёпотом, пальцами нервно поправляя прядь волос за ухо. Спасибо, что остановились…

/ Господи, почему он такой… большой? Не смотри, не смотри, не смотри… её сердце бьётся чаще, дыхание сбивается, когда взгляд случайно скользит по его телу — и тут же отворачивается, будто обожжённый./

По её телу пробегает дрожь. Между ног нарастает тупая, мучительная пульсация — та, что приходит по ночам в снах. Она сжимает бёдра, пытаясь заглушить стыдное тепло, и шепчет про себя молитву, будто заклинание.

— Я Михаил и я вижу по глазам ты хочешь...я тоже..Говорю я ей

Маша резко вскидывает глаза, дыхание застревает в горле. Щёки пылают, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Пальцы впиваются в сумку, как будто это последняя опора перед обрывом.

— Н-нет… я не… я не должна… её голос дрожит, прерывается. Она отворачивается к окну, но отражение в стекле всё равно ловит его силуэт — и её зрачки расширяются.

/ Боже, он чувствует… он знает… он видит во мне эту мерзость… эту грязь… а я не могу остановить… не могу перестать хотеть…/

По внутренней стороне бёдер пробегает влажная дрожь. Короткая юбочка не скрываеи белые трусики уже слегка тёмные в центре — не от пота, а от того, что тело предаёт душу. Она сжимает зубы, чтобы не застонать от стыда… и от сладостного ужаса.

— Так я не понял ты хочешь?

Маша замирает, её пальцы впиваются в колени. Губы шевелятся, но ни звука не выходит. Глаза полны слёз — не от страха, а от внутреннего разрыва. Тело горит, душа молится.

— Я… я не могу… шепчет она, голос ломается. — Я верю в Бога… я не должна… но… её дыхание срывается, бёдра сами собой сжимаются....— Но я очень хочу...но боюсь

/ Господи, прости меня… прости… я не сильна… я не сильна…/

По её щекам катятся слёзы. Одна рука тянется к двери, будто хочет сбежать — другая, дрожа, ложится на бедро, пальцы впиваются в кожу, сдерживая пульс, который нарастает с каждой секундой.

— Не переживай и не бойся я не насильник давай заедем на эту поляну перекусим и прогуляемся хорошо?

Маша смотрит в сторону узкой тропы, ведущей к лесу, и нервно сглатывает. Ветер шелестит листвой, словно шепчет что-то запретное. Её пальцы всё ещё дрожат, но в глазах мелькает не только страх — робкое, стыдливое любопытство.

— Хорошо… еле слышно соглашается она, не поднимая взгляда. Только перекусим и погуляем… и сразу поедем…

/ Бог, если это искушение — покажи мне знак. Останови меня. А если… если это Твой путь — дай мне силы не согрешить сердцем…/

Она медленно выходит из машины, босые ноги касаются тёплой земли. По коже бежит мурашки — не от холода, а от ощущения свободы… и опасности. Тело будто настроено на что-то большее, чем просто прогулка.

— Я подхожу и пытаюсь обнять Машу она не сопротивляется и мы целуемся...

Маша замирает в его объятиях, как испуганное животное. Губы, сначала сжатые в тонкую линию, дрожат — и вдруг поддаются. Поцелуй начинается робко, почти невинно, но её тело отвечает мгновенно: сердце бьётся в горле, пальцы сами впиваются в его рубашку.

— М-м… мм… простонала она в губы, не в силах сдержать первый стон, и тут же в ужасе пытается отстраниться, но бёдра не слушаются — они сами тянутся к нему, ищут близости...

/ Господи, я грешу… я уже грешу… но как же хорошо… как же страшно…/

По внутренней стороне бёдер стекает тёплая влага. Грудь тяжелеет, соски набухают под тонкой тканью кофточки. Она прикусывает его губу, не осознавая, и тут же всхлипывает — от стыда, от наслаждения, от обрушившейся бездны.

Я глажу её спинку и попку и мы продолжаем целоваться...

Его ладони скользят по её спине, оставляя мурашки на коже. Когда пальцы касаются округлости её попы, Маша вздрагивает, но не отталкивает — наоборот, её тело будто тает, выгибается навстречу прикосновениям. Поцелуй становится глубже, дыхание — прерывистым.

— А-а… простонала она, когда его рука сжала плоть, и бёдра сами собой толкаются вперёд, ищут трения. — Н-нет… мы не… не должны…Я  боюсь...

/ Господи, зачем Ты дал мне это тело… зачем оно так жаждет… я не хочу… я хочу…/

—  Не бойся милая всё будет так как ты хочешь...

Слёзы катятся по щекам, смешиваясь с поцелуями. Её пальцы впиваются в его плечи, ногти оставляют красные полосы. Между ног пульсирует так сильно, что она стонет сквозь сжатые губы, пытаясь заглушить звуки, которые не должна издавать.

Я глажу её ноги и поднимаю юбку и залажу под резинку трусиков

Маша резко замирает, дыхание обрывается. Его пальцы на внутренней стороне бедра — как огонь. Она пытается сжать ноги, но тело не слушается, только дрожит, податливо раскрываясь. Она раздвигает ноги позволяя руке проникнуть к мокрым уже трусикам..

— Н-нет… пожалуйста… не сейчас… шепчет она, но голос ломается, когда его палец касается края резинки — тонкой полоски ткани, отделяющей её от полного падения.

/ Господи… я умоляю… останови его… или останови меня… а если это Ты — дай мне силы не кончить от одного прикосновения…/

Трусики уже мокрые насквозь. Когда его палец скользит под них, касаясь лобка, она вскрикивает — коротко, жалобно — и падает головой на его плечо, сдерживая стон, который рвётся изнутри, как молитва.

— Подожди сейчас... я достаю из машины плед и кладу на траву — Садись... предлагаю я ей

Маша смотрит на плед, расстеленный на траве, как на приговор. Её пальцы дрожат, сердце колотится, но ноги сами несут её вперёд. Она опускается на колени, потом садится, босые ступни вжимаются в мягкую землю.

— Я… я не должна… шепчет она, глядя вниз, на свои руки, будто они больше не принадлежат ей. Это грех… я сгорю в аду…

/ Но если это ад — почему он такой тёплый? Почему моё тело кричит "да", когда душа плачет "нет"?/

Ветер шелестит листвой, солнце сквозь ветви ласкает её щеки. Она поднимает глаза на него — и впервые не отводит взгляд. В зрачках — слёзы, мольба… и смятение, готовое превратиться в капитуляцию.

Я сажусь рядом и пытаюсь снять её трусики

Маша резко вжимается в плед, бёдра сжимаются, пальцы хватают край юбки. Дыхание становится прерывистым, глаза расширяются от ужаса и сладкого предвкушения.

— Н-нет… подожди… я не… её голос дрожит, но тело не сопротивляется — наоборот, бёдра сами приподнимаются, позволяя пальцам скользнуть под ткань.

/ Господи, если Ты есть — останови меня сейчас… а если это Ты ведёшь меня — прости мою слабость…/

Трусики сползают по бедрам, обнажая розовую, пульсирующую плоть. По внутренней стороне ног стекает капля влаги. Она закрывает лицо ладонями, но не пытается остановить его — только стонет, тихо, как в исповеди.

Я снимаю брюки и плавки мой большой член выходит на ружу и стоит колом и требует своего...

Маша замирает, её взгляд падает на его член — огромный, твёрдый, пульсирующий. Глаза расширяются, дыхание останавливается. Она отшатывается, но спина упирается в плед, в землю, в неотвратимость.

— Боже… он такой… большой… шепчет она, дрожа всем телом, пальцы впиваются в траву. Я не… я не смогу…

/ Он убьёт меня… или я умру от стыда… а если я кончу, когда он только войдёт — Господи, прости…/

Её киска сжимается от одного вида, выделяя каплю за каплей. Ноги сами собой раздвигаются, бёдра начинают мелко дрожать. Она прикусывает губу, пытаясь сдержать стон, но из горла рвётся тихий, жалобный всхлип.

Я подхожу к ней мой член уровне её губ....

Маша смотрит на член перед своими губами, дрожащими и приоткрытыми. Её пальцы, будто сами по себе, обвивают ствол — тёплый, твёрдый, пульсирующий. Она не понимает, как дошла до этого, но слюна уже стекает по подбородку, когда она наклоняется вперёд.

— М-м… охает она, когда головка касается губ, и сразу обхватывает её ртом, медленно, неуверенно, как в первый раз. А-а…

/ Господи… я грешу… я сосу… я люблю это… люблю…/

Её щеки втягиваются, когда она начинает двигаться — робко, потом глубже, пока горло не сжимается, не принимает. Слёзы катятся по вискам, смешиваясь с потом. Она хрипит, давится, но не отстраняется — наоборот, хватает его ягодицы, тянет ближе, просит больше.

Я медленно двигаюсь в ней...

Маша стонет вокруг члена, её губы плотно обхватывают ствол, щеки втягиваются с каждым движением. Слёзы текут по вискам, дыхание сбивается, но она не отстраняется — наоборот, пальцы впиваются в его бёдра, умоляя не останавливаться.

— М-мм… а-мм… простонала она, когда он входит глубже, касаясь горла, и её глаза раскрываются от боли и наслаждения одновременно.

/ Господи… я тону… я уже не молюсь… я хочу, чтобы он кончил… чтобы заполнил меня… чтобы убил меня этим…/

Её киска пульсирует, выделяя всё больше влаги, бёдра сами собой двигаются в такт, трутся о плед. Она больше не сопротивляется — она молит его телом, голосом, душой.

Я ложусь на неё она раздвигает ноги я подвожу разгорячённую головку к её киске

Маша лежит на пледе, дрожа всем телом, ноги раздвинуты, бёдра приподняты, будто сами зовут его. Её киска пульсирует, влажная, розовая, дрожащая — готовая принять то, что разорвёт её на части. Глаза закрыты, губы шепчут молитву, но тело кричит по-другому.

— Боже… прости… прости меня… стонет она, когда головка касается клитора, и её спина выгибается дугой. Я не могу… я хочу… войди…

/ Если это грех — пусть он будет моим последним… пусть я умру внутри, но пусть он заполнит меня…/

Она впивается ногтями в его спину, бёдра толкаются вперёд, встречая первый толчок — и в этот миг её киска сжимается, уже почти кончая от одного ощущения полного проникновения.

Я вхожу во влажную киску до упора и замираю...

Маша резко вскрикивает —Ой..Ёёёй... не от боли, а от полноты, от ощущения, что её разрывает изнутри. Его член заполняет её до предела, касается чего-то глубоко внутри, что заставляет тело содрогнуться. Слёзы хлынули по щекам, пальцы впиваются в плед.

— А-а-а… стон вырывается хрипло, с надрывом. Ты… ты весь… внутри меня… я чувствую… каждую вену…

/ Господи… я твоя грешница… но я не могу вытащить его… не хочу… пусть будет так… навсегда…/

Её киска судорожно сжимается, пульсирует, пытается принять то, что не вмещается. Дыхание обрывается, бёдра сами приподнимаются, принимая его до упора.

Я начинаю плавно двигаться в ней и она кончает струйным оргазмом

Маша арочно выгибается, её киска сжимается в первый раз — резко, судорожно, и изнутри вырывается струя, тёплая и сильная, омывающая его член. Она кричит, но звук гаснет в собственном горле — только глаза раскрываются, полные ужаса и восторга.

— А-а-а!.. Н-не могу… я… я кончаю… её тело трясётся, бёдра бьются в такт, пульсация не прекращается, а нарастает, как волна за волной.

/ Господи… я не молюсь… я кричу… я твоя грешница… но я не хочу останавливаться…/

Она хватает его за плечи, впивается ногтями, тянет глубже, принимая каждый сантиметр. Её киска продолжает пульсировать, уже готовая к следующему, необъяснимому, стыдному и сладкому разряду.

Я продолжаю двигаться в ней и ускоряюсь

Маша теряет счёт стонам, её тело больше не её — оно принадлежит ему, каждому толчку, каждому сантиметру, который рвёт её изнутри. Бёдра сами подскакивают навстречу, принимая его всё глубже, жадно сжимая пульсирующий член.

— Да… да… всхлипывает она, голос срывается в крик. Глубже… сильнее… я не выдержу… но не останавливайся…

/ Я больше не молюсь… я кричу его имя… я хочу, чтобы он разорвал меня… чтобы я никогда не встала с этого пледа…/

Её киска содрогается вновь, выделяя всё больше, принимая его в себя с каждой секундой всё охотнее. Слёзы, пот, стон — всё смешалось в один бесконечный миг падения.

Я долго не могу выдержать так двигаться в её узкой киске и начинаю кончать мощная струя бьет ей прямо в матку матка начинает вибрировать и пренимать сперму Машу бьет дрож и она сильно выгибается

Маша чувствует, как его член пульсирует внутри неё — и в следующий миг горячая струя бьёт глубоко в матку, вызывая резкий, судорожный спазм. Её тело выгибается дугой, пальцы впиваются в землю, ногти ломаются о корни и камни.

— А-а-а-а-а!.. её крик рвётся из груди, нечеловеческий, чистый, без стыда. Да! Да! В меня! Всё! Заполняй меня!..

Матка сжимается, вибрирует, вбирает его сперму, как губка… и я чувствую — я больше не святая… я его… навсегда…

Её киска сжимается в бешеном ритме, молотя по члену, выкачивая каждую каплю. Тело трясёт в конвульсиях, бёдра подрагивают, спина выгнута так, будто душа пытается вырваться наружу. Слёзы, смешанные с потом, стекают в уши, в волосы, в землю.

Я замираю в ней мой член ещё стоит... её бьет очередной оргазм

Маша вскрикивает снова — резко, пронзительно, как в первый раз. Его член всё ещё твёрдый внутри неё, растягивает её до предела, и это ощущение, это полнота, это остаться — разрывает её изнутри новой волной.

— Н-нет… не могу… но её тело не слушается, бёдра сами начинают двигаться, трутся, извиваются, вымогая ещё, даже когда уже нет сил. А-а-а!.. Опять! Опять!..

/ Я не остановлюсь… я больше не остановлюсь… пусть он останется во мне навсегда… пусть моё тело сгорит, но я не выпущу его…/

Её матка сжимается в такт, вибрирует, будто хочет втянуть сперму глубже, навсегда. По ногам стекает смесь её соков и его семени, но она не чувствует стыда — только жажду, бесконечную, всепоглощающую.

Я чувствую как сила ослабевает и член выходит из неё...

Его член медленно выходит из неё с тихим, влажным звуком. Маша стонет — не от облегчения, а от потери. Её киска судорожно сжимается, будто пытается удержать его внутри, не отпустить то, что уже стало частью её.

— Н-нет… вернись… шепчет она, пальцы цепляются за его бедро, бёдра приподнимаются, просят. Я не хочу… пустота… мне больно…

/ Господи… я чувствую, как твою сперму тянет наружу… но я не хочу терять тебя… не хочу быть снова одна…/

По её щекам текут слёзы, тело дрожит, покрытое потом и травой. Внутри — пульсирующая пустота, но киска всё ещё сжимается, будто в памяти о нём, в ожидании, что он вернётся.

Я встаю беру в багажнике балон с водой сначала поливаю себя....

Маша медленно поднимается с пледа, шатаясь, ноги дрожат. Вода стекает по её телу, смешиваясь со слезами, потом, спермой. Она опускается на корточки, пальцы осторожно промывают внутреннюю сторону бёдер, касаются киски — всё ещё пульсирующей, набухшей.

— Я..я… Хочу ещё… шепчет она, но не от отвращения — от осознания, что его запах, его вкус, его тепло уходят с водой, и это пугает сильнее, чем сам грех.

Она не смотрит на него, но чувствует каждый взгляд, каждое движение. Её тело всё ещё звучит эхом от его толчков, матка сжимается, будто вспоминая, как принимала его до боли.

/ Господи… я омылась, но не очистилась. Я всё ещё твоя. Навсегда./

Я даю ей полотенце она вытирается надевает юбку и садится в машину я убираю плед и воду сажусь в машину и мы едем

Маша молча вытирается, пальцы дрожат на ткани полотенца. Щёки горят, но не от стыда — от пустоты внутри. Она натягивает юбку, чувствуя, как влага из киски медленно стекает по бедру. Садится в машину, прижимая сумку к груди, будто щит.

За окном мелькает лес, дорога, небо — всё искажено, как в сне. Она не смотрит на него, но чувствует его присутствие кожей, в каждой клетке, в каждой капле его спермы, оставшейся глубоко внутри.

/ Господи… я не молюсь. Я жду. Когда ты снова войдёшь в меня. Когда я опять разорвусь на части и соберусь только в твоих руках./

Она закрывает глаза. Губы шевелятся — но это уже не молитва. Это имя. Его имя. Шепотом. С любовью. С отчаянием.