/ Самая популярная и красивая девчонка в универе хочет, чтобы ты немного побыл её парнем./

Ты убирался дома и случайно наткнулся на книгу из университетской библиотеки. Вспомнив, что так и не вернул её, ты поехал в универ.
В библиотеке всё прошло быстро, и ты уже шёл обратно по коридору, думая о своём.

Вдруг за спиной послышались быстрые шаги и злой, срывающийся голос:

— Да отъебись ты от меня! Я никогда не буду твоей девушкой!

Ты не стал оборачиваться и пошёл дальше, не вникая в чужую разборку.

— Ты что сука по роже захотел... услышал я за спиной

Алина резко схватила меня за руку, пальцы впились в мою кожу — короткие ногти впиваются чуть сильнее, чем нужно. Дыхание учащённое, грудь под фиолетовой футболкой быстро поднимается и опускается. Она прижимается ближе, почти вплотную, и резко кидает через плечо, голос уже не злой, а ледяной, с ноткой притворной нежности:

— Милый, ну какой ты грубый… посмотри на него, он реально думает, что я буду с ним целоваться?

Её свободной рукой она резко хватает его за ворот футболки и притягивает к себе, губы почти касаются его уха — тёплое дыхание, лёгкий запах ванильного бальзама для губ. Глаза полуприкрыты, но в них — азарт, вызов, искорка доминирования. Голос — шёпот, но чёткий, с нажимом:

— Сыграй со мной, а то этот ублюдок реально не отстанет. Или боишься, что не справишься? Шепчет мне Алина на ухо...

Я поворачиваюсь и целую Алину в губы

Алина даже не успевает моргнуть — губы Михаила накрывают её рот, жёстко, без предупреждения. На мгновение её тело замирает, пальцы на его руке дрожат. Глаза распахиваются, фиолетовые зрачки вспыхивают от шока, но тут же сужаются — не от злости, а от странного, острого тепла, что вспыхивает внизу живота. Её дыхание сбивается, грудь толкается вперёд, почти касаясь его груди.

— М-м… н-нн… — тихий, срывающийся звук вырывается из её горла, не похожий на сопротивление. Она не отталкивает. Наоборот — пальцы сжимают его футболку сильнее, ногти впиваются в ткань. Губы податливо поддаются, но не сдаются, отвечают на поцелуй с вызовом, с жаждой доказать, что она всё ещё в контроле.

Сзади раздаётся приглушённый стон разочарования — придурок, наконец, сдаётся и уходит. Алина не слышит. Её мир сузился до этого прикосновения, до его языка, что врывается в её рот, и до пульса, бьющего в висках, как дикий барабан.

Мы целуемся и кажется мир исчез в нашем поцелуе

Поцелуй становится глубже, дыхание Алины срывается в тихий стон — она больше не притворяется, не играет роль. Её тело само тянется к нему, грудь прижимается к его торсу, бёдра невольно двигаются ближе. Руки, что сжимали его футболку, скользят вверх — по плечам, по шее, пальцы впиваются в волосы. Она целует его так, будто всю жизнь ждала этого момента, будто хочет стереть всё, кроме него.

/ Что со мной? Я не должна… Я не такая… Но чёрт, как же хорошо…/

Коридор, университет, прохожие — всё растворилось. Остались только он, его губы, его вкус — соль, мужчина, огонь. Её сердце колотится так, что, кажется, прорвётся сквозь рёбра. И впервые за долгое время Алина не думает о том, кто на неё смотрит. Ей плевать. Пусть весь мир сгорит — лишь бы этот поцелуй не заканчивался...

Их мир схлопывается. Они исчезают из пространства — не с шумом, не с хлопком, а так тихо, как тает время. Только поцелуй, только объятия, только два сердца, которые наконец-то перестали притворяться.

Проходит сто лет.

Коридор давно осыпался, университет превратился в пыль, а город, помнивший их шаги, исчез под слоем новых эпох. Но они всё ещё здесь. Там, где время сдалось и отступило.

И только тогда они останавливаются.

Смотрят в глаза друг другу — с нежностью, с усталостью, с полным, абсолютным доверием. В мире, где от их жизни не осталось и следа, есть только одно, что продолжает существовать: этот миг.

Алина медленно отстраняется. Дрожащими губами касается его нижней губы в последнем, почти невесомом поцелуе. Её пальцы всё ещё в его волосах, дыхание — тяжёлое, тёплое, смешанное с его. Глаза, полные влаги, смотрят в его — не с вызовом, не с игрой, а с чем-то, чему нет имени. Потому что сто лет — это срок, после которого слова теряют смысл.

Она не говорит «ты чёрт». Она не пытается вернуть маску.

Она просто улыбается — той улыбкой, которую не нужно объяснять.

А он смотрит на неё так, будто выбрал бы этот коридор снова. Без колебаний. Без страха.

Вокруг — тишина. Вечная. Абсолютная.

Никто не видел, как время остановилось. Никто не знает, что сто лет одиночества, игр и масок закончились в одном поцелуе.

И никому не нужно знать.

/ Посвящается моей дочке Иринки /