Вернуться часть 1

Прошло три месяца. Эти три месяца ....которые пролетели для Ани как одно мгновение, наполненное школьными буднями, мыслями о маме и тихими воспоминаниями о тех двух волшебных днях в большом городе. Мама часто разговаривала с дядей Колей по вечерам — Аня слышала её тихий смех из кухни, когда делала уроки. Иногда трубка передавалась и ей: «Анечка, как учёба?», — спрашивал его голос, такой родной и тёплый, и Аня подробно рассказывала о пятёрках, о новой учительнице рисования, о том, как они с мамой собирали грибы в лесу. Но разговоры по телефону — это не то. Это как смотреть на фотографию мороженого, когда хочется его лизнуть. Аня скучала. Скучала по его уютной квартире с книгами, по прогулкам в парке, по его добрым глазам и истории, которые он рассказывал.

И вот однажды случилось неожиданное. В школу пришло объявление: лучшие ученики едут на трёхдневную экскурсию в тот самый большой город — на художественную выставку и в планетарий. Аню выбрали! Её сердце подпрыгнуло от радости. Первая мысль была: «Дядя Коля!». Вторая: «Надо спросить разрешения у мамы». Мама, увидев сияющее лицо дочери, только улыбнулась: «Конечно, поезжай. И... навести его, если получится. Он будет рад».

И вот автобус с шумной группой ребят въезжает в знакомые улицы. Аня прилипла к окну, узнавая проспекты, мосты, повороты. Её сердце колотилось где-то в горле. В кармане куртки лежал заряженный телефон с заветным номером. Она ждала подходящего момента. Когда их заселили в гостиницу, разобрали вещи и дали свободный час перед ужином, Аня выбежала в коридор и, дрожа от волнения, набрала номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — раздался знакомый, чуть хрипловатый голос.

— Здравствуйте, дядя Коля! — выпалила Аня, и голос её дрогнул от переполнявших эмоций. — Это Аня! Мы... я в вашем городе! С группой ребят, приехали на выставку!

В трубке повисла секундная пауза, а потом раздался его радостный, тёплый смех:

— Анечка! Родная моя! Неужели! Какая радость! — в его голосе слышалось неподдельное счастье, и у Ани защипало в носу от нахлынувших чувств. — Как вы? Как мама? Надолго приехали?

— Мама передавала привет! Мы на три дня, — затараторила Аня, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я так соскучилась, дядя Коля! По вашим рассказам, по парку, по уткам... и по вам просто!

Она и сама не ожидала, что скажет это так прямо. Но слова вырвались сами — искренние, детские, настоящие. Ей вдруг отчаянно захотелось оказаться в его уютной квартире, снова услышать его голос вживую, а не через телефонные помехи, увидеть, как он улыбается и подмигивает ей.

Николай Иванович на мгновение замолчал, тронутый до глубины души. Эта девочка стала для него не просто дочкой любимой женщины, а частью сердца.

— Анечка, — сказал он мягко, и в его голосе звучала такая теплота, что Аня представила, как он улыбается в трубку. — Я тоже очень соскучился. Слушай меня внимательно. У вас сегодня есть свободное время? Может быть, завтра?

— Сегодня нас отпускают гулять после ужина, — быстро ответила Аня, предвкушая что-то хорошее.

— Прекрасно! — обрадовался он. — Диктуй адрес гостиницы. Я приеду за тобой на такси. Посидим у меня, чайку попьём с теми самыми булочками, что ты любила, помнишь? Я всё помню. Я покажу тебе новые фотографии, накопил за эти месяцы. И… если захочешь, можешь остаться у меня переночевать? Утром я отвезу тебя обратно к твоим ребятам. У вас же, наверное, программа? Я и с вашим руководителем поговорю, если нужно, всё объясню. Что скажешь?

У Ани дух захватило от счастья. Переночевать! Снова в той маленькой комнатке, где пахнет книгами и уютом, снова проснуться от запаха блинов и кофе!

— Правда можно? — выдохнула она. — А мама не будет волноваться?

— Я маме сам позвоню и всё объясню, — успокоил он. — Наташа мне доверяет, я думаю. Так что, договорились? Жду твой адрес. И, Анечка…

— Да?

— Я очень-очень рад тебя слышать. Правда. Приезжай скорее.

Аня продиктовала адрес, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди от счастья. Когда она нажала отбой, в коридор гостиницы влетела её подружка Катя:

— Ты чего тут сияешь, как начищенный самовар? С кем это ты?

— С дядей, — улыбнулась Аня. — С очень хорошим дядей. Он сейчас за мной приедет. Я, кажется, сегодня не буду ночевать в гостинице.

— Вот это да! — удивилась Катя. — А руководительница отпустит?

— Отпустит, — уверенно сказала Аня, чувствуя, что сегодняшний вечер будет особенным. — Дядя Коля всё уладит.

Она побежала в номер, чтобы переодеться и причесаться, и впервые за долгое время ей было так радостно и спокойно. Её ждали. Её правда ждали.

Ровно в семь вечера, когда Аня уже извелась от ожидания, выглядывая в холл гостиницы каждые пять минут, дверь распахнулась, и вошёл ОН. Дядя Коля был в своём любимом тёмно-синем пиджаке, который Аня помнила ещё по летним прогулкам, в руках — небольшой букетик нежных хризантем. Увидев Аню, он просиял такой тёплой, лучистой улыбкой, что у неё самой рот растянулся до ушей.

— Анечка! — воскликнул он, раскрывая объятия.

Аня подбежала и уткнулась носом в его пиджак, вдыхая знакомый запах — смесь одеколона, книг и домашнего уюта. От этого запаха на глаза навернулись слёзы, такие смешные и неожиданные.

— Дядя Коля, — прошептала она. — Я так рада!

Он погладил её по голове, как маленькую, и тут же спохватился:

— Ну-ну, не реви, красавица. Цветы-то тебе, — и протянул хризантемы. Аня взяла их, смущаясь и сияя одновременно. Никто и никогда не дарил ей цветов просто так.

Тут из-за стойки администратора появилась Нина Ивановна — руководительница группы, женщина строгая, но справедливая, с пучком седеющих волос и очками на цепочке. Она подозрительно оглядела Николая Ивановича.

— Здравствуйте, — начала она официально. — Вы, я так понимаю, тот самый родственник?

Николай Иванович улыбнулся той самой обезоруживающей, доброй улыбкой, которая когда-то растопила сердце и Наташи, и Ани.

— Здравствуйте, Нина Ивановна, — сказал он уважительно. — Николай Иванович, двоюродный дядя Ани. Мы с её мамой, Натальей Сергеевной, хорошо знакомы. Я позвоню ей прямо сейчас, если хотите, чтобы подтвердить.

Он достал телефон, набрал номер, и через минуту Аня слышала, как он спокойно и уверенно говорит с мамой: «Наташа, привет. Да, Анечка у меня. Хочу забрать её на вечер, показать город, переночует у меня... Да, конечно, всё под контролем... Передаю трубку».

Он протянул телефон Нине Ивановне. Та, послушав мамин голос (а Наташа, судя по всему, говорила очень убедительно), заметно смягчилась.

— Ну хорошо, — сказала она, возвращая телефон. — Только завтра к девяти утра чтобы была в гостинице, у нас экскурсия в музей.

— Будет, как штык! — пообещал дядя Коля, и Аня рассмеялась.

Выходя на улицу, Аня не удержалась:

— Дядя Коля, а что ты ей сказал? Она же такая строгая, а так просто отпустила!

Николай Иванович хитро прищурился, открывая перед ней дверь такси.

— Я сказал, что я твой дядя.

— Но ведь так и есть? — Аня лукаво улыбнулась, глядя на него снизу вверх.

— Конечно, — ответил он серьёзно, но в уголках его глаз плясали смешинки. — Самый настоящий. Почти родной. Садись, поехали домой.

Такси мягко тронулось с места, и Аня снова прилипла к окну, узнавая вечерний город в золоте фонарей. Николай Иванович сидел рядом, и от его присутствия было так спокойно и надёжно. Аня вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется взять его за руку, как маленькую. И она взяла. Просто протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на сиденье. Его рука была тёплой, чуть шершавой, с выступающими венами — настоящая, взрослая, надёжная рука.

И по её коже побежали мурашки. Тёплые, приятные, как будто по всему телу разлилось что-то светлое и щекочущее. Она смутилась, но руку не убрала. А он, ни слова не говоря, чуть сжал её пальцы в ответ, ободряюще, и они поехали дальше в тишине, которая была красноречивее любых слов.

Дома было всё так же уютно, как и четыре года назад. Тот же запах книг, те же старые часы на стене, тикающие мерно и спокойно. На столе в гостиной Аня заметила новую фотографию в рамке — их совместное фото у дуба в парке, где они ели мороженое. У неё тепло кольнуло в груди.

— Помнишь? — кивнул на фото дядя Коля, заметив её взгляд. — Мой любимый снимок.

— Я тоже его помню, — тихо сказала Аня.

Ужин был волшебным. Дядя Коля, как и обещал, достал те самые булочки с корицей, которые Аня обожала, и заварил чай с мятой и смородиновым листом — его фирменный рецепт. Они сидели на кухне, пили чай из больших кружек, ели булочки с вареньем (домашним, малиновым, которое мама Ани передала с собой для него), и разговаривали.

— Как там мама? — спросил Николай Иванович, и в его голосе звучала такая неподдельная нежность, что Аня улыбнулась.

— Хорошо. Работает много. По вечерам с вами разговаривает, — поддразнила она. — Улыбается часто. Это вы на неё так влияете.

Дядя Коля смущённо кашлянул, но глаза его сияли.

— А ты как? В школе как?

— Четвёрок много, — честно призналась Аня. — Но по рисованию — пять. Я вам рисунок привезла. На память.

Она достала из рюкзака сложенный лист — это был тот самый парк, пруд с утками и две фигурки на скамейке: женщина и мужчина с седой бородкой. Дядя Коля долго рассматривал рисунок, а потом аккуратно, дрожащими руками, прикрепил его магнитиком на холодильник, рядом с их фотографией.

— Спасибо, Анечка. Бесценный подарок, — сказал он тихо.

После ужина они пошли гулять. Город вечером был особенно красив — огни витрин, шуршание шин по мокрому после дождя асфальту, прохладный, прозрачный воздух. Они шли не спеша, и Аня снова взяла его под руку, как взрослая. Ей было тепло и спокойно. Они говорили обо всём на свете: о школе, о книгах, которые он читал, о её новых друзьях.

— Зайдём в кафе? — предложил он, кивая на уютную кондитерскую с мягким светом из окон.

Внутри пахло ванилью и шоколадом. Они заказали по горячему шоколаду с маршмеллоу и огромный эклер на двоих. Сидя за маленьким столиком у окна, Аня чувствовала себя такой взрослой и счастливой. Глядя на дядю Колю, который с удовольствием макал ложку в её шоколад, она подумала: «Как хорошо, что он у нас есть. Как хорошо, что я тогда потерялась».

— О чём задумалась? — спросил он, заметив её задумчивый взгляд.

— О том, что я вас очень люблю, дядя Коля, — вырвалось у неё вдруг. Просто так, искренне.

Николай Иванович замер на мгновение, в его глазах блеснула влага, но он улыбнулся своей тёплой улыбкой и накрыл её руку своей ладонью.

— И я тебя очень люблю, Анечка. Ты у нас с мамой самое большое сокровище.

Они сидели в кафе, пили шоколад, смотрели на прохожих за окном, и время текло медленно и сладко, как тягучая карамель. Аня знала, что этот вечер запомнит на всю жизнь. Вечер, когда она была просто счастлива. Рядом с ним. С дядей Колей. С почти родным человеком.

Когда они вернулись в его квартиру, часы показывали одиннадцать. В прихожей пахло теми же книгами, тем же уютом.

— Ты кушать хочешь? — спросил он, снимая пальто.

— Нет, спасибо, — ответила Аня, разуваясь. — Вы обещали показать фото. Помните, те, новые, из поездок?

— Ах да, конечно, — улыбнулся он. — Проходи в зал, я сейчас принесу альбом.

Аня вошла в гостиную. Всё здесь было знакомо до мелочей: тот же диван, те же шторы, та же фотография на стене — они втроём, у фонтана, смеющиеся, счастливые. Она села на диван — и вдруг её будто током ударило.

Этот диван. Тот самый. Она вспомнила вдруг с пугающей ясностью: здесь, три месяца назад, сидели мама и дядя Коля. Она подглядывала в щёлку и видела, как они целовались — жадно, страстно, по-взрослому. Как его руки гладили мамины ноги, как она шептала «не надо», но не останавливала. Как потом они ушли в спальню.

Аня замерла. Её бросило в жар. Перед глазами всплыли те картинки — мама, запрокинувшая голову, его губы на её шее... И вдруг, неожиданно, как удар под дых, в её воображении мамино лицо заменилось её собственным.

Она представила, что это она сидит здесь, рядом с ним. Что это его губы касаются её губ. Что его руки, такие тёплые и надёжные, гладят её плечи, её спину, опускаются ниже... Что он шепчет её имя — «Аня» — так же хрипло, как тогда маме.

По телу прокатилась горячая волна. Аня почувствовала, как кровь прилила к щекам, как пересохло во рту, как где-то глубоко внизу живота возникло странное, томное, пульсирующее тепло. Она сжала колени, но это не помогло. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, стало частым и поверхностным. Между ног возникло влажное, тянущее ощущение, от которого хотелось то ли сбежать, то ли, наоборот, прижаться к кому-то.

«Что со мной? — подумала она в ужасе. — Это же дядя Коля. Он... он с мамой. Он старый. Он...»

Но тело не слушалось голоса разума. Оно жило своей жизнью, реагируя на воображаемые прикосновения, на картинки в голове. Соски под свитером стали чувствительными, твёрдыми, задевая за ткань и вызывая сладкую дрожь. Аня чуть заметно выдохнула, пытаясь успокоиться.

И в этот момент в комнату вошёл Николай Иванович с альбомом в руках.

— Вот, смотри, — сказал он, садясь рядом на диван. Совсем близко. Так, что его бедро почти касалось её бедра.

Он открыл альбом, и они вместе склонились над фотографиями. Он показывал горы, море, старые улочки — свои путешествия последних лет. Аня смотрела на снимки, но не видела их. Она чувствовала его плечо, его тепло, его дыхание. Запах его одеколона дразнил ноздри. В висках стучало.

— А это, смотри, Крым, — говорил он, перелистывая страницу. — Ласточкино гнездо. Красиво, правда?

— Да... — выдохнула Аня, и голос её прозвучал хрипло, незнакомо.

Она сама не заметила, как чуть подвинулась ближе к нему. Ещё на полсантиметра. Теперь их бёдра соприкасались. Она чувствовала тепло его тела через ткань брюк, и это тепло прожигало её, разливаясь по животу тягучим, сладким жаром.

Николай Иванович на мгновение замер. Заметил. Не мог не заметить. Но не отодвинулся.

Аня сидела, боясь дышать, и чувствовала, как нарастает внутри это новое, пугающее, но такое сладкое напряжение. Она хотела, чтобы он обнял её. Чтобы поцеловал. Чтобы сделал то, что она только что представляла. И одновременно боялась этого до дрожи.

— Аня... — тихо сказал он, и в его голосе появилась какая-то новая, осторожная нотка. — Ты как?

— Хорошо, — выдохнула она, не глядя на него. — Очень хорошо.

Её рука, будто сама собой, легла на его ладонь, лежащую на альбоме. Пальцы переплелись. Его ладонь была такой же тёплой и надёжной, как в детстве. Но сейчас это прикосновение обожгло иначе. Аня почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел ожидания.

Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. В его глазах было что-то новое — тревога, нежность и... неуверенность. Борьба.

— Анечка... — повторил он, и это имя прозвучало как вопрос. Как мольба.

Она молчала, но её взгляд, её дыхание, её рука в его руке — всё кричало: «Да».

Николай Иванович очень медленно, словно боясь спугнуть, повернул ладонь и сомкнул пальцы вокруг её пальцев чуть сильнее. Не до боли. Ровно настолько, чтобы она почувствовала: он здесь, он не уйдёт, он тоже это ощущает.

— Аня, — произнёс он почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько всего сразу — и страх, и тоска, и что-то очень тёплое, почти отцовское, и в то же время совсем не отцовское. — Ты понимаешь… что происходит?

Она кивнула — коротко, резко. Горло сжалось, говорить было трудно.

— Я… понимаю, — выдохнула наконец. — Но мне… мне не страшно. Ну… почти не страшно.

Он закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. Когда открыл — в них уже не было той привычной доброй уверенности. Была растерянность взрослого мужчины, который вдруг оказался на краю очень крутого и очень опасного обрыва.

— Ты ещё ребёнок, Анечка, — сказал он тихо, но в голосе уже дрожала трещина. — Тебе четырнадцать. А мне…

— Пятнадцать уже скоро, — поправила она автоматически, и тут же прикусила губу, потому что это прозвучало глупо, по-детски.

Он слабо улыбнулся — уголком рта.

— Пятнадцать скоро… — повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. — А мне сорок восемь, солнышко. Это… это очень большая разница. И она никуда не денется, даже если мы оба сейчас очень сильно этого захотим.

Аня почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Не от его слов, а от того, что он их сказал. Что он не притворяется, не делает вид, что ничего не происходит. Что он видит её — уже не только как девочку, которую когда-то водил за руку в парке.

— Я знаю, — прошептала она. — Знаю, что большая. Но… когда ты держишь меня за руку… когда ты смотришь на меня так… мне кажется, что никакой разницы нет. Что я… уже большая. Для тебя.
Последние слова она почти не произнесла, а выдохнула. И сразу стало невыносимо стыдно. Она опустила голову, уставилась на их переплетённые пальцы. Её щёки горели.
Николай Иванович долго молчал.

Потом очень осторожно, кончиками пальцев, коснулся её подбородка и мягко, но настойчиво приподнял лицо, заставляя посмотреть на него.

— Послушай меня внимательно, — сказал он, и голос его был низким, серьёзным, почти строгим. — Ты невероятно красивая. И невероятно нежная. И невероятно… живая. И да, я это вижу. Вижу сильнее, чем хотел бы. Но если я сейчас поддамся… если я позволю себе хотя бы ещё один шаг… я уже не смогу остановиться. А это будет неправильно. Не потому, что я не хочу. А потому, что ты должна вырасти. Должна влюбиться в мальчика своего возраста. Поцеловаться в подъезде, поссориться, помириться, поплакать в подушку из-за него, потом забыть и влюбиться снова. Должна прожить всё это. А я… я должен остаться тем, кто всегда будет тебя ждать. Тем, кто будет встречать тебя на вокзале, когда ты приедешь в этот город. Тем, кто будет слушать твои рассказы о мальчиках, о глупостях, о мечтах. И радоваться за тебя. Даже если внутри у меня всё будет выть от того, что это не я

Аня смотрела на него широко раскрытыми глазами. Слёзы уже стояли в уголках, но не падали.

— То есть… ты меня… не хочешь? — голос сорвался на последнем слове.
Он резко втянул воздух, будто его ударили.

— Хочу, — ответил он так честно, что у неё перехватило дыхание. — Хочу так сильно, что мне физически больно сидеть рядом и не касаться тебя. Но я никогда не прощу себе, если из-за этого желания сломаю тебе жизнь. Ты должна быть свободной, Анечка. А не привязанной к мужчине, который старше тебя на целую жизнь.

Она молчала долго. Потом медленно высвободила руку из его ладони. Он не удерживал.
Аня встала с дивана. Сделала два шага в сторону, обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь удержать то, что рвалось наружу.

— Я… я пойду умоюсь, — сказала она дрожащим голосом. — И… спать, наверное. Уже поздно.
Николай Иванович кивнул. Не стал её останавливать.

Она ушла в ванную. Долго стояла, глядя на своё отражение — раскрасневшееся лицо, блестящие глаза, припухшие губы. Потом умылась холодной водой. Вытерлась его полотенцем, которое пахло им. И от этого запаха снова защипало в носу.

Когда она вернулась в комнату, он уже постелил ей в маленькой комнате — той самой, где она спала три месяца назад. Чистое бельё, мягкое одеяло, на подушке — её старенький плюшевый заяц, которого она когда-то забыла у него. Значит, он хранил его всё это время.

Аня замерла в дверях.

— Ты… его не выкинул?

— Как я мог? — тихо ответил он, стоя в коридоре. — Это же твой заяц. Он тебя ждал.
Она подошла к кровати, взяла игрушку, прижала к груди.

— Дядя Коля…

— Да?

— Можно… можно я тебя обниму? Просто обниму. Перед сном. Как раньше.

Он кивнул. Шагнул к ней. И обнял — осторожно, очень бережно, как обнимают что-то невероятно хрупкое. Аня уткнулась лбом ему в грудь, вдохнула знакомый запах и заплакала — тихо, без всхлипов, просто текли слёзы.

Он гладил её по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее, бессмысленное и нужное одновременно.

Когда она немного успокоилась, он отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза.

— Ты самая важная девочка в моей жизни, — сказал он очень серьёзно. — И всегда будешь. Независимо от того, что будет дальше. Поняла?

— Поняла, — шмыгнула носом Аня.

— Тогда иди спать. А завтра утром я испеку тебе твои любимые оладьи с яблоками. И мы поедем смотреть город. Как раньше. Только уже без маленькой потерявшейся девочки. С большой и очень красивой девушкой.

Она слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Хорошо.

Он поцеловал её в лоб — долго, нежно, задержав губы на несколько секунд дольше, чем обычно. Потом вышел и тихо закрыл дверь.

Аня легла, свернулась калачиком, прижимая зайца к груди. Долго не могла уснуть. В голове крутились его слова, его запах, его руки. И странное, горьковато-сладкое чувство — смесь боли и огромной, почти невыносимой нежности.

Она не знала, что будет дальше.

Но знала точно одно: он её не отпустит.

И она его — тоже.

Прошло четыре года.
Ане исполнилось восемнадцать.

Те четыре года пролетели иначе — не как одно мгновение, а как длинная, тягучая река, в которой каждый поворот нёс новое имя, новую боль, новую радость. Школа сменилась университетом, страна осталась той же, но город — уже другой, чужой, без его улиц. Мама и Николай Иванович так и не стали «вместе» по-настоящему — они расстались мягко, без скандалов, когда Наташа поняла, что не может жить на два дома, а он не может уехать. Но связь не оборвалась. Звонки по вечерам превратились в видео, в долгие переписки, в редкие, но тёплые встречи, когда мама летала «по делам» и возвращалась с сияющими глазами.

Аня выросла. Высокая, с длинными тёмными волосами, которые теперь носила распущенными, с той же ямочкой на щеке, когда улыбалась, но уже с другими глазами — знающими, чуть усталыми, чуть насмешливыми над собой. Она училась на искусствоведа, рисовала ночи напролёт, иногда плакала в подушку от мальчиков, которые казались ей слишком мальчишками, иногда смеялась над собой, что всё ещё сравнивает всех с одним-единственным голосом в трубке.

Она не приезжала в тот город четыре года.

Не потому что не хотела. Потому что боялась.

Боялась, что он посмотрит на неё и увидит уже не Анечку, а женщину. Боялась, что он посмотрит и увидит всё ту же девочку. Боялась, что ничего не изменится. И больше всего боялась, что изменится всё.

А потом случилось приглашение.

Международная конференция по современному искусству — её доклад о женских образах в постсоветской графике приняли. В том самом городе. Три дня. Один из них — полностью свободный.
Она написала ему за неделю.

«Приезжаю. 12–14 октября. Хочу увидеться. Если ты не против».

Ответ пришёл через четыре минуты.

«Против? Анечка, я уже считаю часы. Жду тебя дома».

Она прилетела утром 12-го. Доклад прошёл блестяще — она говорила уверенно, отвечала на вопросы с лёгкой улыбкой, но внутри всё дрожало. После официальной части она отказалась от банкета, взяла такси и назвала знакомый адрес.

Подъезд пах так же — старой краской, пылью и почему-то всегда немного яблоками. Лифт скрипел. Сердце стучало в горле.

Дверь открылась ещё до того, как она успела позвонить.
Он стоял на пороге — чуть седее, чуть тоньше в плечах, но глаза те же. Тёплые, глубокие, с теми же морщинками в уголках, когда улыбается. Только теперь в них было что-то ещё — облегчение, страх, нежность, голод.

— Аня, — сказал он тихо, будто пробуя имя на вкус после долгого молчания.
Она шагнула вперёд и обняла его — сильно, до хруста в рёбрах. Он обнял в ответ, прижал к себе, зарылся лицом в её волосы. Долго стояли так в прихожей, не говоря ни слова. Только дышали. Только чувствовали, что оба живы, оба здесь.

— Ты выросла, — наконец прошептал он, отстраняясь, но не отпуская её плечи.

— А ты постарел, — ответила она с лёгкой улыбкой, но голос дрогнул. — Только красивее.

Он засмеялся — коротко, хрипло, провёл ладонью по её щеке.

— Заходи, солнышко. Чай уже стоит.

Квартира изменилась мало. Те же книги, те же часы, тот же диван. Только фотографий стало больше — и на них была она. Её рисунки в рамках, её лицо в разных возрастах, её улыбка рядом с его.
На кухонном столе — её любимые булочки с корицей, только теперь их было две тарелки. И бутылка красного вина. И два бокала.

Они сели. Говорили обо всём и ни о чём. О её университете, о его новой книге (он наконец дописал ту самую, про которую рассказывал когда-то), о маме (она счастлива, встречается с хорошим мужчиной, но всё равно спрашивает про него каждый раз), о том, как он каждый год 15 мая (день, когда она потерялась в парке) ходит к тому дубу и просто сидит.

Потом замолчали.

Вино грело горло. Тишина стала густой.

Аня смотрела на его руки — те же, чуть шершавые, с выступающими венами. Вспомнила, как в четырнадцать держалась за них в такси. Как хотела, чтобы они гладили её. Как он тогда не позволил.

— Дядя Коля, — сказала она тихо. — Можно уже не называть тебя дядей?
Он поднял взгляд. Медленно.

— Можно, — ответил он так же тихо. — Уже давно можно.

Она встала. Обошла стол. Остановилась перед ним.

Он не двигался. Только смотрел — снизу вверх, будто боялся пошевелиться и всё разрушить.
Аня наклонилась, медленно, давая ему время отстраниться.

Он не отстранился.

Её губы коснулись его — осторожно, почти невесомо. Просто проверка. Просто «а вдруг».
Он ответил — так же осторожно. Ладонь лёг на её талию. Другая — на затылок, в волосы. Поцелуй стал глубже, медленнее, честнее.

Когда они оторвались, оба дышали тяжело.

— Аня… — начал он, и в голосе была та самая старая боль. — Ты уверена? Я…

— Я ждала этого четыре года, — перебила она, прижимаясь лбом к его лбу. — Четыре года я сравнивала всех с тобой. И никто даже близко не стоял. Я не девочка, Коля. Я взрослая. И я хочу тебя. Не «дядю Колю». Тебя.

Он закрыл глаза. Выдохнул.

— Я тоже тебя хочу, — сказал он наконец, и это прозвучало как признание в преступлении и в спасении одновременно. — Давно. Слишком давно. И я боюсь до смерти, что сделаю тебе больно.

— Тогда не бойся, — шепнула она. — Просто люби меня. Как умеешь. Как всегда умел.

Он встал. Взял её за руку. Повёл в спальню — медленно, будто вёл по тонкому льду.
Там было темно, только свет от уличного фонаря через шторы.
Он раздел её бережно, целуя каждый открывающийся участок кожи — ключицы, плечо, живот, внутреннюю сторону бедра. Она дрожала — не от холода. От переполнения.
Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, давая привыкнуть, — она заплакала. Не от боли. От того, что наконец-то всё встало на свои места.
Он замер.

— Прости… я…

— Не останавливайся, — прошептала она, обнимая его ногами. — Пожалуйста. Не останавливайся.

И он не остановился.

Они любили друг друга долго, жадно, нежно, с перерывами на слёзы, на смех, на «я люблю тебя», произнесённое шёпотом и почти криком.

Потом лежали, переплетённые, мокрые, счастливые.

— Что теперь? — спросил он тихо, целуя её висок.

— Теперь я приеду ещё раз, — ответила она. — И ещё. И ещё. Пока не кончится университет. А потом… потом я перееду сюда. Если ты не против.

Он засмеялся — тихо, счастливо.

— Против? Девочка моя… Я ждал этого всю жизнь.

Она прижалась к нему ближе.

— Тогда больше не жди. Я уже здесь.

За окном шёл дождь. Часы тикали. Всё было на своих местах.

Наконец-то.

Вернуться к Часть 1