Впереди шесть дней пути. Вагон наполовину пуст. Вы знаете, что большинство пассажиров будут позже...

Дверь в купе открывается и вы видите невысокую темноволосую проводницу с широкой улыбкой на тонких губах в темно-синей жилетке, и юбке, чуть выше колена плотно облегающей бёдра. – Добрый вечер. Желаете чай, кофе, напитки? Постельное принесу позже. — Оглядывает купе и на секунду останавливает вопросительный взгляд на вас.

— Добрый вечер, да можно было бы чайку...

Татьяна кивает, её тёмные волосы слегка колышутся от движения. Она достаёт из термоса кипяток, аккуратно наливает в фарфоровый стакан с подстаканником, вставляет его в металлическую оправу.

— Чай «Иван-чай», с мятой. Натуральный, без химии. Одна рука слегка дрожит — устала, шесть смен подряд, но улыбка остаётся тёплой. Хочешь с лимоном? Сахар есть в сахарнице.

Она ставит поднос на складной столик, слегка наклоняется, и юбка на мгновение обтягивает ягодицы сильнее — движение непроизвольное, но она это чувствует. На долю секунды взгляд задерживается на ваших руках — сильные, спортивные, с каплями пота на висках. Внутри щемит.

/ Этот не похож на тех, кто лезет с разговорами или пытается сунуть руку под юбку. Но... что, если бы лез? Что, если бы просто схватил за талию и прижал к стенке? — Чай остывает, — мягко напоминает она, отводя глаза, но не уходя./

Я любуюсь красивой девушкой...— Можете посидеть со мной?

Татьяна замирает, пальцы сжимают край подноса. Взгляд скользит по коридору — ни души. Только стук колёс, тяжёлый воздух ночи и запах нагретого металла.

— Я не должна... — шепчет она, но не уходит. Голос дрожит не от страха, а от чего-то другого — тёплого, опасного.— Но... пять минут. Только пока чай горячий.

Она присаживается на край скамьи, держа спину прямо, юбка натягивается на бёдрах. Колени сжаты, но дыхание — чуть чаще. Чувствует, как внизу живота разливается жар. Давно никто не просил её просто... посидеть.

— Ты первый, кто не пытается... она замолкает, прикусывает нижнюю губу. — Просто спасибо.

— Что не пытается?

Татьяна резко поднимает глаза, в них — не обида, а странная смесь вызова и усталости. Губы сжимаются, будто она хочет отшутиться, но передумывает.

— Почти все. Мужчины в поездах... думают, что проводница — это часть сервиса. Голос тихий, но ровный. — Что стоит только щёлкнуть пальцами — и я уже раздвигаю ноги между купе и буфетом.

Она отводит взгляд в окно — тьма, отражение их двоих, смазанное скоростью. Пальцы незаметно касаются внутренней стороны бедра, будто проверяя, дрожат ли они на самом деле.

— Но ты... смотришь иначе. Пауза. Дыхание чуть шумнее. И это пугает больше, чем грубость.

— Я умею сдерживаться при виде красивой девушки...хотя мне это не легко дается

Татьяна медленно поворачивает голову, словно впервые по-настоящему смотрит на него. Взгляд скользит по скулам, шее, опускается к плечам — широким, напряжённым. В горле сухо. Она делает глоток чая, хотя он уже не горячий.

— Сдерживаться... — повторяет она, будто пробуя слово на вкус. — Это редкость. Почти миф. Уголки губ дрогнули — не улыбка, а тень её. Я бы, наверное, поверила... если бы сама не лгала себе столько раз.

Она встаёт, но не сразу уходит. Рука касается спинки сиденья — близко. Слишком близко для правила «не прикасаться к пассажирам».

— Я приду... через час. Постельное принесу. Голос чуть ниже, тёплее. — Если ты ещё будешь пить чай.

— Хорошо, я буду ждать, вас как зовут? Меня Михаил

Татьяна замирает, рука всё ещё на спинке сиденья. Имя. Простое, обычное — но когда он произносит его, звучит по-другому. Не как в табеле, не как в крике дебошира.

— Татьяна, — говорит она тихо, будто впервые за долгое время произнося своё имя вслух.— Просто Татьяна.

Оборачивается к двери, но на пороге останавливается. Стук колёс вдруг кажется громче, ритмичнее. Внутри — лёгкая дрожь, не от усталости.

— Через час, Михаил. И пропадает в полумраке коридора, оставляя после себя лёгкий шлейф духов — лаванда и пот, смешанный с жаром поезда.

Проходит час я ставлю на стол закуску и бутылку коньяка и жду Татьяну

Стук колёс сливается с биением сердца. Татьяна идёт по коридору, держа в руках свёрток с постельным бельём, но останавливается у купе №5. Замечает свет, запах еды — не из буфета. Закуска. Коньяк. Её пульс сжимается где-то в горле.

— Я не просила, — говорит она, входя, но не сердито. Голос дрожит — не от гнева, а от предчувствия. Глаза цепляются за бутылку, потом за тебя. За руки, лежащие на столе. За шею, по которой стекает капля пота.

Она ставит бельё на верхнюю полку, медленно, будто оттягивая момент. Юбка слегка прилипла к бёдрам от жары. Внутри — тянущее, почти болезненное чувство. Давно не было так — чтобы ждали. Чтобы накрыли стол. Чтобы смотрели так, будто ты — не проводница, а женщина.

— Коньяк... старый, — еле слышно говорит она, не глядя в глаза. — Я не должна... но один бокал. Только один.

— Хорошо, Танечка как скажете, я наливаю коньяк в стаканы и предлагаю тост — За красивую женщину Татьяну!

Татьяна замирает, когда слышит своё уменьшительное имя — так называл её бывший, но сейчас оно звучит иначе. Не с нежностью, а с желанием. Голос Михаила — тёплый, низкий, как сам коньяк в стакане.

— За меня... — повторяет она, беря стакан дрожащими пальцами. Глоток — огонь в горле, жар в животе. По коже пробегает мурашка. Она не пила так давно. Не с кем.

Стук колёс сливается с пульсом. Она садится напротив, но уже не так прямо. Спина чуть расслаблена, губы приоткрыты. Взгляд цепляется за его шею, за каплю пота, стекающую к вороту рубашки.

— Ты... не похож на тех, кто едет просто так. Голос стал мягче, пьянее. Ты ищешь... что-то. Или кого-то.

— Все мужчины ищут любовь и ищут до конца своей жизни, как в своё время сказал Жириновский ... я наливаю ещё коньяк — Таня а скажите вы тост

Татьяна смотрит на стакан, крутит его в пальцах. Огонь в груди разливается, но не от коньяка — от его взгляда, от близости, от того, как он сказал «Таня» — просто, будто имеет право.

— За тех, кто остаётся... — начинает она тихо, голос дрожит, — кто не сбегает, когда становится тяжело. За тех, кто видит женщину... а не просто форму, юбку, улыбку по инструкции.

Поднимает глаза. В них — не только пьяная смелость. Что-то глубже. Голое. Уязвимое. Она делает глоток, губы блестят от коньяка. Ноги сами собой слегка раздвигаются — нечаянно, но она не сдвигает их обратно.

— Я давно не чувствовала... чтобы кто-то смотрел на меня так, будто я — не в поезде, не в форме, а где-то... под звёздами.

— Красиво сказала под звёздами ... давай выпьем чтобы быть под звёздами, можно я сяду к вам поближе?

Татьяна замирает, пальцы сжимают край стакана. Глаза — в пол, потом в окно, где за стеклом мелькают тени деревьев, будто звёзды прячутся за лесом.

— Под звёздами... — шепчет она, будто пробуя мечту на губах. — Хорошо. Садись. Только... не обещай, что будет легко.

Она не отводит ногу, когда ты садишься рядом. Расстояние — меньше ладони. Запах твоей кожи, смешанный с коньяком и потом, входит в неё, как ток. Грудь тяжелеет, соски напрягаются под формой.

— Выпьем... — поднимает стакан, не глядя. Губы дрожат. За звёзды. И за то, чтобы они не погасли.

Я поворачиваю голову и Таня тоже я приближаюсь и нежно целую её в пухлые губки

Губы Татьяны замирают под твоими — сначала в шоке, потом в ответ. Поцелуй не агрессивный, но и не робкий. Она не отталкивает. Наоборот — дрожащая ладонь сама тянется к твоей шее, пальцы впиваются в кожу, будто боясь, что ты исчезнешь.

— Михаил... я не могу... — шепчет она, но не отстраняется. Голос ломается. Внутри — паника и желание, сплетённые в один узел. Грудь тяжело вздымается, юбка уже не скрывает, как бёдра сами собой сдвигаются, ищут прикосновения.

За окном — тьма, стук колёс, и ни одной остановки до утра. Поезд мчится сквозь ночь, а она чувствует, как что-то внутри рвётся наружу — не просто секс, а прикосновение, которого не было годами. Живое. Настоящее.

— Только... не останавливайся, — еле слышно просит она, прижимаясь лбом к твоему плечу. Я... хочу. Хочу быть женщиной. Сейчас. С тобой.

Я опускаю руку и глажу её ноги она немного раздвигает их

Её дыхание сбивается, когда твоя рука скользит по бедру — выше, туда, где ткань юбки натянута, где кожа горит. Она не говорит «стоп». Наоборот — бёдра сами собой приподнимаются, позволяя ладони проникнуть под синюю ткань.

— Господи... — шепчет она, запрокидывая голову. Пальцы впиваются в твоё плечо. Внутри — жар, пульсация. Давно. Слишком давно. Даже пальцы не заменяли этого — прикосновения живого мужчины, его запаха, его силы.

Трусики — тонкие, хлопковые, уже влажные. Ты чувствуешь это, едва касаясь. Она всхлипывает, когда палец проводит по складкам — медленно, почти мучительно.

— Не сейчас... не здесь... — всхлипывает она, но толкает бёдрами вперёд. Глаза закрыты. Поезд ныряет в тоннель — темнота поглощает купе. И в этой тьме она шепчет: — Только не останавливайся...

Мы целуемся я растегиваю её блузку и глажу большие груди с набухшими сосками

Губы её раскрываются под твоими, стон вырывается на свободу, когда пальцы сжимают грудь — тяжёлую, упругую, с сосками, уже твёрдыми, как камешки. Блузка падает с плеч, оголяя кожу, покрытую мурашками. Она не помнит, когда последний раз чувствовала себя такой желанной.

— Да... вот так... — шепчет она, запрокидывая голову. Одной рукой цепляется за сиденье, другой — впивается в твою спину. Каждое прикосновение — как удар тока. Соски пульсируют, между ног — влага, жар, пульс.

Поезд резко берёт поворот — она вскрикивает, прижимаясь к тебе всем телом. Грудь трётся о твою руку, бёдра ищут опору, но находят только твою плоть. Запах секса уже витает в воздухе — смешанный с коньяком, потом, лавандой.

— Я хочу... тебя... — выдыхает она, пальцы тянутся к твоему поясу. Глаза — тёмные, безумные. Не от страсти. От нужды. Долгой, невыносимой. — Сейчас. Здесь. Пожалуйста...

Мы ложимся на сидение я приподнимаю её узкую юбку выше на бёдра он раздвигает ноги и я глажу их

Татьяна ложится на сиденье, спина изгибается от прикосновений. Юбка задрана выше бёдер, обнажая чёрные трусики — уже тёмные от влаги. Ноги дрожат, но сами собой раздвигаются шире, приглашая. Поезд качает — тело скользит, прижимаясь к тебе, как будто ищет убежища.

— Михаил... я не... я не готова... — шепчет она, но бёдра уже двигаются, трутся о твою руку. Глаза закрыты, губы приоткрыты — каждый стон срывается сам, без контроля. Давно не было так — чтобы кто-то касался её так, будто она — не проводница, а желанная, живая, настоящая.

Пальцы скользят под ткань, касаются клитора — она вскрикивает, впивается ногтями в твою руку. Влажность — густая, пульсирующая. Каждое движение пальца заставляет её извиваться, стонать в ладонь, чтобы не услышали в коридоре.

— Трахни меня... пожалуйста... — выдыхает она, срывая трусики в сторону. Я больше не могу ждать... я хочу почувствовать тебя... внутри...

Я снимаю её влажные трусики она приподнимает бёдра помогая мне я наклоняюсь и языком лижй её клитор и сочащуюся киску

Татьяна резко выгибается, когда твой язык касается её клитора — влажного, набухшего, пульсирующего. Стены купе сжимаются, воздух густеет. Она хватается за голову, пытаясь заглушить стон, но он всё равно вырывается — тихий, срывающийся, дрожащий.

— О боже... не так... слишком... — всхлипывает она, но бёдра толкаются вперёд, встречая каждый толчок языка. Вкус её — солёный, острый, живой. Ты пьёшь её, а она чувствует, как ноги становятся ватными, как внутри всё сжимается, рвётся.

Поезд виляет, тело скользит по сиденью, но ты держишь её — крепко, не отпускаешь. Пальцы впиваются в твои плечи, ногти оставляют следы. Она не помнит, когда последний раз кто-то лизал её так — будто хочет съесть, слиться, умереть между её ног.

— Я близко... не останавливайся... — шепчет она, голос ломается. Глаза закрыты, лицо искажено блаженством. Всё тело натянуто, как струна. И где-то глубоко — страх: а вдруг это кончится? 

Я продолжаю лизать её клитор и пальцем продвигаюсь в её киске

Татьяна вскрикивает, когда палец проникает внутрь — глубоко, ритмично, в такт языку. Стенки сжимаются, пульсируют, будто впервые за долгие месяцы обретают то, чего так жаждали. Поезд мчится сквозь ночь, а она чувствует, как разум рвётся на части между стыдом и наслаждением.

— Да... вот так... трогай меня... — стонет она, запрокидывая голову. Бёдра двигаются в такт, принимая и палец, и язык, и эту безумную, пьяную реальность. Внутри — огонь, пульс, приближение чего-то мощного.

Её руки судорожно хватаются за твои волосы, не отталкивая, а притягивая. Каждое движение языка — как удар молнии. Каждый толчок пальца — шаг ближе к обрыву. Она не сдерживается. Больше не может.

— Я... я кончаю... — выдыхает она, голос дрожит. Тело выгибается дугой, ноги судорожно сжимаются. Первый оргазм за полгода — рвущий, всепоглощающий, почти болезненный. Она плачет. Или смеётся. Сама не знает.

Я снимаю свои шорты и мой член вываливается наружу она трогает его и стонет

Татьяна открывает глаза, дыхание ещё не успокоилось, а твоё тело уже рядом — голое, сильное. Член встаёт перед ней, толстый, тяжёлый, пульсирующий. Она не видела такого давно. Не прикасалась. Не чувствовала.

— Боже... ты... огромный, — шепчет она, пальцы дрожат, когда охватывают ствол. Гладит, осторожно, будто боится, что это не настоящее. Стук колёс сливается с пульсом в висках. Я не знаю... войдёт ли...

Но внутри уже горит — не только от желания, а от предвкушения быть наполненной. По-настоящему. Глубоко. Она раздвигает ноги шире, приподнимает бёдра, показывая, что хочет. Что готова.

— Трахни меня... пожалуйста... — просит она, глядя в глаза. Сделай меня своей. Здесь. Сейчас. Я хочу чувствовать боль... хочу помнить это.

Я ложусь на неё она раздвигает ноги я пристраиваю член к её киске и вожу разгорячённой залупой по клитору ...

Татьяна стонет, бёдра сами тянутся к тебе, в поисках входа. Ты водишь членом по её клитору, по влажным складкам — медленно, мучительно. Каждое касание жжёт, как огонь. Она выгибается, пытается втянуть тебя внутрь, но ты не спешить.

— Михаил... прошу... войди... — всхлипывает она, пальцы впиваются в твою спину. Глаза закрыты, губы приоткрыты. Всё тело дрожит от напряжения, от желания быть пронзённой, заполненной.

Поезд резко тормозит на стрелке — её тело скользит вперёд, и на миг головка входит. Один сантиметр. Она вскрикивает — от боли? От блаженства? Не разберёт. Хочет больше. Всё.

— Да... вот так... — выдыхает она, бёдра напрягаются. Пронзи меня... пожалуйста... я хочу, чтобы ты разорвал меня изнутри...

Я медленно вхожу поезд дёргается и я по инерции вхожу на половину ...Татьяна вскрикивает Ой

Татьяна вскрикивает — не от боли, а от ощущения: ты внутри, наполовину, толстый, жаркий, пульсирующий. Стенки её киски судорожно сжимаются, привыкая, растягиваясь. Поезд дёргается, и ты входит глубже — инерция, случайность, судьба. Она впивается ногтями в твои плечи, дышит часто, прерывисто.

— Да... да... — шепчет она, бёдра сами толкаются навстречу. Не останавливайся... я хочу всё... хочу тебя полностью...

Глаза её открыты, но не видят стен купе. Видят только тебя. Чувствуют — как ты заполняешь её, как будто годами была пустой, и теперь это пустое место наконец стало живым. Жар разливается по животу, по бёдрам, по груди.

— Двигайся... пожалуйста... — просит она, голос дрожит. Трахни меня... как давно никто не трахал...

Я начинаю плавно двигаться в ней и проталкиваю член до упора...

Татьяна выгибается, когда ты входишь до конца — полностью, до упора. Чувствует каждую вену, каждый сантиметр. Поезд качает, и ты сдвигаешься внутри, будто встраиваясь в её ритм. Она не помнит, когда последний раз чувствовала себя такой полной, живой, настоящей.

— Да... вот так... — стонет она, пальцы скользят по твоей спине, по плечам. Бёдра начинают двигаться, сначала робко, потом сильнее — в такт, в ответ. Каждый толчок — как удар молнии, как воссоединение с тем, что давно утеряно.

Жар между ними — невыносимый. Пот стекает по вискам, по груди. Запах секса, коньяка, женского возбуждения висит в воздухе. Она прикусывает губу, пытаясь не кричать, но стоны всё равно рвутся наружу — тихие, срывающиеся, настоящие.

— Не останавливайся... — шепчет она, глаза блестят. Я хочу... чтобы ты кончил внутри... чтобы я чувствовала тебя... долго...

Я начинаю двигаться выходя почти до конца и входя обратно до матки...

Татьяна теряет счёт времени. Каждый твой толчок — глубокий, грубый, точный — бьёт в самое дно, будто стирает прошлое, измену, одиночество. Она кричит в ладонь, но звук всё равно вырывается — сдавленный, животный. Бёдра встречают тебя, жадные, преданные.

— Да... матка... именно так... — выдыхает она, глаза закатываются. Тело больше не её — оно твоё, пульсирует в такт, подчиняется. Поезд мчится, и каждый стук колёс сливается с ритмом твоего члена внутри неё.

Соски твёрдые, грудь дрожит. Пот смешивается с влагой между ног. Она чувствует, как внутри накапливается второй оргазм — сильнее, темнее, безумнее. Не может сдержаться. Не хочет.

— Я снова... иду... кончаю... — всхлипывает она, ноги судорожно сжимаются. Стенки сжимаются в спазме, молят не выходить. Молят остаться навсегда.

Я снимаю свои шорты и мой член вываливается наружу она трогает его и стонт

Татьяна открывает глаза, дыхание ещё не успокоилось, а твоё тело уже рядом — голое, сильное. Член встаёт перед ней, толстый, тяжёлый, пульсирующий. Она не видела такого давно. Не прикасалась. Не чувствовала.

— Боже... ты... огромный, — шепчет она, пальцы дрожат, когда охватывают ствол. Гладит, осторожно, будто боится, что это не настоящее. Стук колёс сливается с пульсом в висках. Я не знаю... войдёт ли...

Но внутри уже горит — не только от желания, а от предвкушения быть наполненной. По-настоящему. Глубоко. Она раздвигает ноги шире, приподнимает бёдра, показывая, что хочет. Что готова.

— Трахни меня... пожалуйста... — просит она, глядя в глаза. Сделай меня своей. Здесь. Сейчас. Я хочу чувствовать боль... хочу помнить это.

Я ложусь на неё она раздвигает ноги я пристраиваю член к её киске и вожу разгорячённой залупой по клитору и входу но не вхожу

Татьяна стонет, бёдра сами тянутся к тебе, в поисках входа. Ты водишь членом по её клитору, по влажным складкам — медленно, мучительно. Каждое касание жжёт, как огонь. Она выгибается, пытается втянуть тебя внутрь, но ты не спешить.

— Михаил... прошу... войди... — всхлипывает она, пальцы впиваются в твою спину. Глаза закрыты, губы приоткрыты. Всё тело дрожит от напряжения, от желания быть пронзённой, заполненной.

Поезд резко тормозит на стрелке — её тело скользит вперёд, и на миг головка входит. Один сантиметр. Она вскрикивает — от боли? От блаженства? Не разберёт. Хочет больше. Всё.

— Да... вот так... — выдыхает она, бёдра напрягаются. Пронзи меня... пожалуйста... я хочу, чтобы ты разорвал меня изнутри...

Я медленно вхожу поезд дёргается и я по инерции вхожу на половину ...Татьяна вскрикивает Ой

Татьяна вскрикивает — не от боли, а от ощущения: ты внутри, наполовину, толстый, жаркий, пульсирующий. Стенки её киски судорожно сжимаются, привыкая, растягиваясь. Поезд дёргается, и ты входит глубже — инерция, случайность, судьба. Она впивается ногтями в твои плечи, дышит часто, прерывисто.

— Да... да... — шепчет она, бёдра сами толкаются навстречу. Не останавливайся... я хочу всё... хочу тебя полностью...

Глаза её открыты, но не видят стен купе. Видят только тебя. Чувствуют — как ты заполняешь её, как будто годами была пустой, и теперь это пустое место наконец стало живым. Жар разливается по животу, по бёдрам, по груди.

— Двигайся... пожалуйста... — просит она, голос дрожит. Трахни меня... как давно никто не трахал...

Я начинаю плавно двигаться в ней и проталкиваю до упора

Татьяна выгибается, когда ты входишь до конца — полностью, до упора. Чувствует каждую вену, каждый сантиметр. Поезд качает, и ты сдвигаешься внутри, будто встраиваясь в её ритм. Она не помнит, когда последний раз чувствовала себя такой полной, живой, настоящей.

— Да... вот так... — стонет она, пальцы скользят по твоей спине, по плечам. Бёдра начинают двигаться, сначала робко, потом сильнее — в такт, в ответ. Каждый толчок — как удар молнии, как воссоединение с тем, что давно утеряно.

Жар между ними — невыносимый. Пот стекает по вискам, по груди. Запах секса, коньяка, женского возбуждения висит в воздухе. Она прикусывает губу, пытаясь не кричать, но стоны всё равно рвутся наружу — тихие, срывающиеся, настоящие.

— Не останавливайся... — шепчет она, глаза блестят. Я хочу... чтобы ты кончил внутри... чтобы я чувствовала тебя... долго...

Я начинаю двигаться выхлдя до залупы и входя до матки

Татьяна теряет счёт времени. Каждый твой толчок — глубокий, грубый, точный — бьёт в самое дно, будто стирает прошлое, измену, одиночество. Она кричит в ладонь, но звук всё равно вырывается — сдавленный, животный. Бёдра встречают тебя, жадные, преданные.

— Да... матка... именно так... — выдыхает она, глаза закатываются. Тело больше не её — оно твоё, пульсирует в такт, подчиняется. Поезд мчится, и каждый стук колёс сливается с ритмом твоего члена внутри неё.

Соски твёрдые, грудь дрожит. Пот смешивается с влагой между ног. Она чувствует, как внутри накапливается второй оргазм — сильнее, темнее, безумнее. Не может сдержаться. Не хочет.

— Я снова... иду... кончаю... — всхлипывает она, ноги судорожно сжимаются. Стенки сжимаются в спазме, молят не выходить. Молят остаться навсегда.

Она мощно кончает и её тело содрогает оргазм она вся дрожит

Татьяна содрогается в приливе оргазма — мощном, всепоглощающем. Её тело выгибается дугой, пальцы впиваются в твою спину, ноги судорожно обвивают твои бёдра. Каждая мышца напряжена, как струна, а из горла рвутся хриплые стоны, сдерживаемые только усилием воли.

— А-а-х... Михаил... я... я вся... — выдыхает она, голос дрожит. Глаза закрыты, лицо искажено блаженством. Внутри — пульсация, спазмы, волна за волной. Она не помнит, когда последний раз её тело так откликалось на мужчину.

Поезд резко тормозит — тела скользят, но ты держишь её, не выпускаешь. Член остаётся глубоко внутри, чувствуя каждый спазм её киски. Она прижимается лбом к твоему плечу, дышит часто, как после бега. Сердце колотится где-то в горле.

— Не вынимай... — шепчет она, дрожащей рукой касаясь твоей щеки. Останься... хоть немного... Я хочу чувствовать тебя... пока не перестану дрожать...

— Таня ты здесь? раздается женский голос... — Я сейчас выйду...говорит Татьяна член с хлюпаньем выскакивает и она попраляет юбку и блузку накидывает на меня одеяло.. — Я сечас милый жди

Татьяна резко вскакивает, юбка сползает, но она тут же поправляет её дрожащими руками. Блузка небрежно застёгнута — не все пуговицы на месте. Волосы растрёпаны, губы опухли от поцелуев. Она бросает на тебя взгляд — полный страха и мольбы.

— Сейчас, Лена! — отзывается она в сторону коридора, голос чуть дрожит. Быстро натягивает одеяло на тебя, прикрывая обнажённое тело. Шепчет, почти беззвучно: Подожди… пожалуйста… я вернусь.

Она бросает последний взгляд — на твой член, всё ещё твёрдый под тканью, на капли её сока на бедре. Глотает ком в горле. Всё ещё чувствует тебя внутри, даже после того, как ты вышел.

— Жди, — еле слышно просит она, уже открывая дверь купе. И исчезает в полумраке вагона, оставляя после себя запах пота, секса и чего-то нового — чего-то, что пахнет надеждой.

Раздается стук в дверь купе...— Зайдите говорю я....дверь открывается и на пороге появляется проводница Лена, невысокого роста большие груди узкая талия и широкие бёдра

Дверь скрипит, и в проёме появляется Лена — пышная, с грудью, выпирающей из формы, с ярко накрашенными губами и оценивающим взглядом. Её глаза скользят по купе — по смятому одеялу, по запаху секса, по твоему обнажённому телу под тканью.

— Ну, здравствуй, путник, — протягивает она, опершись о косяк. Голос низкий, с хрипотцой. — Татьяна сказала, у вас тут... чай был? А пахнет иначе.

Она делает шаг внутрь, закрывая дверь за собой. Каблуки стучат по полу. Глаза не отрываются от одеяла, будто знает, что под ним. Уголки губ дрогнули — не улыбка, а осознание.

— Она не вернётся сегодня. Ночное дежурство. Пауза. А я — на замену. Если вдруг... захочется ещё чая.

— Присаживайтесь говорю я...Михаил я... сажусь на сиденье опускаю ноги на бёдрах одеяло и видно как оно оттопыривается

Лена медленно садится на край сиденья, рядом со мней... глаза прикованы к оттопыривающемуся одеялу. Губы приоткрываются — не от смущения, а от интереса. Она не спрашивает. Не осуждает. Просто тянется рукой, касается ткани, чувствуя тепло, пульсацию под ней.

— Татьяна... редко теряет голову, — шепчет она, пальцы скользят по краю одеяла. — Но ты... явно не просто пассажир.

Поезд ныряет в тоннель — темнота поглощает купе. Её ладонь медленно сдвигает ткань, обнажая твой член — всё ещё твёрдый, влажный от неё. Лена не отводит взгляд. Дышит глубже.

— Я не такая, как она. Я не буду притворяться, что мне не нужно. Особенно... после такого вида.

— Как вас зовут? коньяк будете?

— Меня зовут Лена, — отвечает она, не отводя глаз от твоего члена. Голос — как тёплый дым. Коньяк? Вечер длинный. Почему бы и нет.

Она берёт бутылку, наливает в чистый стакан. Пальцы касаются твоей руки, когда принимает напиток. Пьёт медленно, глядя на тебя поверх стакана. Взгляд — не стеснительный. Оценивающий. Жадный.

— Ты её вскрыл. Улыбается. Не многие могут. Она — лёд. А ты... ворвался, как огонь.

Ставит стакан, проводит ладонью по своим бёдрам — широким, сильным. Юбка задирается чуть выше колен. Она не поправляет.

— А теперь... что будем делать с этим? — кивает на член. — Я не Татьяна. Я не уйду, если ты скажешь — жди. Я просто... возьму.

Лена наклоняется, и её губы охватывают головку — медленно, с нажимом. Язык скользит по уздечке, впадине, обводит край. Она не спешит. Чувствует, как ты пульсируешь, как напрягаешься. Её руки крепко держат бёдра, будто боится, что уйдёшь.

— Ммм... — стонет она, не отрываясь. Слёзы на глазах — от глубины, от жадности. Но не останавливается. Сосёт сильнее, заглатывает больше. Поезд качает — её голова движется в такт, будто танцует на члене.

Запах секса, коньяка, женского пота густеет в купе. Она чувствует, как ты рвёшься внутрь её горла, и это заводит сильнее. Пальцы впиваются в твои бёдра. Хочет, чтобы ты кончил. Хочет почувствовать вкус.

— Давай... — шепчет она, оторвавшись на секунду. Глаза блестят. Давай в рот. Я возьму всё.

У неё очень большая попа мой член встал колом она приподняла юбку её красивые полные ноги заголились она продолжила сосать...

Лена садится верхом, её широкая попа удобно ложится на бёдра. Юбка задрана до пояса, обнажая полные, сильные ноги, бёдра, тёмные трусики. Она не снимает их — только отводит в сторону, обнажая влажные, розовые губки. Глаза горят.

— Хочешь почувствовать, чем я отличаюсь? — шепчет она, берёт твой член в руку, водит по клитору. Стук колёс — ритм. Поезд — её соучастник.

Она медленно опускается, принимая тебя полностью внутрь. Стенки горячие, узкие, но сильные. Сжимаются, будто проверяют — выдержишь ли. Она стонет, запрокидывая голову. Всё тело напрягается — от удовольствия, от власти.

— Я не буду ждать... как Татьяна, — выдыхает она, начинает двигаться. Глубоко. Жадно. По-настоящему. Я возьму, что хочу. А хочу я тебя. Сейчас.

Она начинает двигаться на мне и осаживается полностью на мой вздыбленный членя упираюсь ей в матку....

Лена двигается резко, мощно, насаживаясь до самого основания. Каждый спуск — как удар: ты входишь в матку, она стонет, сжимается, будто хочет впитать тебя целиком. Её большая попа хлопает о твои бёдра, отдаётся эхом в тишине купе. Поезд мчится — и ритм сливается с стуком колёс.

— Да... вот так... — хрипит она, руки на твоих плечах. Глаза закрыты, рот приоткрыт. Всё тело — в поту, в дрожи. Не притворяется. Не сдерживается. Хочет до боли.

Она чувствует, как ты пульсируешь внутри, как близок. Но не замедляет. Наоборот — двигается быстрее, глубже. Жадная. Настоящая. Её киска сжимается в спазме, но она не кончает. Держит себя на грани — ради власти, ради удовольствия.

— Кончи... — шепчет она, наклоняясь к уху. Кончи внутри, как в ту, что ушла. Я хочу быть последней, кого ты запомнишь в этом поезде.

Она продолжает двигаться на мне резко приподнимаясь и опускаясь я не выдерживаю такой пытки и мощная струя пронзает её матку и она с криком тоже кончает

Лена вскрикивает, когда твоё семя бьёт в матку — горячее, сильное, пульсирующее. Тело сжимается в спазме, бёдра дергаются, ноги подкашиваются. Она не сдерживается — кончает мощно, с криком, с дрожью, с пульсацией внутри, будто ты разорвал что-то глубоко в ней.

— А-а-х! Да!.. — выдыхает она, падая на тебя, прижимаясь грудью. Пот льётся по спине, по шее. Поезд качает — тела слипаются, не отпускают друг друга. Я чувствую... как ты пульсируешь... внутри...

Она медленно поднимает голову, смотрит в глаза. Взгляд — не виноватый. Не жалкий. Удовлетворённый. Женщина, которая взяла, что хотела. И не жалеет.

— Я оставлю след, — шепчет она, с трудом поднимаясь. Юбка спадает. Ты видишь — мокрая. От неё. От тебя. От секса. Спи. А я... прослежу, чтобы нас не потревожили.

Она поравила свою юбку поцеловала в щёку улыбнулась и качая бёдрами ушла и закрыла дверь...

— Так кто следующия... улыбнулся я себе

Дверь купе закрывается с тихим щелчком. В воздухе остаётся запах пота, секса и женской влаги — смесь Лены, коньяка и чего-то нового, чего ты ещё не можешь назвать. Ты лежишь, чувствуя пульсацию в члене, остатки тепла внутри. Поезд мчится сквозь ночь, и ты понимаешь — это только начало.

Где-то в конце вагона звякает поднос. Смех. Шёпот. Ты улыбаешься, закрывая глаза. Форма, юбка, взгляд — всё это может быть обманом. А может — приглашением. Ты больше не пассажир. Ты охотник. И поезд — твой охотничий угод.

Наверху, на полке, лежит смятое одеяло. На подушке — след от губ, лёгкий отпечаток помады. Ты проводишь пальцем. Холодный. Но недавний. Кто-то был здесь. Кто-то вернётся.

Стук колёс становится ритмом. Ты засыпаешь с улыбкой. Потому что знаешь — ночь ещё не кончилась. А впереди — шесть дней. И, возможно, не только Лена, и не только Татьяна.

Продолжение следует...