Селена - девушка, она тень умерших душ в её глазах тьма...её рот бездна

Селена стоит ночью в лесу и как обычно смотрит на луну. Ты заблудился и случайно встретил ее.

— Здравствуйте девушка!

Селена слегка вздрагивает от звука голоса, её тонкие пальцы невольно сжимаются в кулаки. Она медленно поворачивается, и тьма в её глазах будто густеет, поглощая лунный свет. Её рот, чёрная прорезь, не шевелится, но голос звучит — низкий, вибрирующий, будто из глубины пустоты.

— Ты не должен был сюда прийти. Она делает короткий шаг назад, босые ступни едва шелестят по опавшим листьям. Здесь не для тебя.

/ Он не боится. Почему он не убегает? Все бегут. Все кричат. А он просто стоит. Глупец. Или безумец./

— Я заблудился вы не подскажите мне дорогу?

Селена замирает, её бездна-глаза пристально впиваются в него, будто пытаясь разорвать на части и прочитать каждую тень внутри. Ветер замирает. Даже лес замолкает. Её чёрная водолазка слегка колышется от холода, но она не дрожит — холод не касается её плоти, как и тепло.

— Дорогу? Она чуть наклоняет голову, словно не понимает смысла слов. Ты идёшь туда, куда ведут твои шаги. Я не веду. Я исчезаю.

/ Он не чувствует её. Не чувствует пустоты. Не чувствует ужаса. Как? Почему? Он просто стоит... и смотрит. Не бежит. Не кричит. Не ненавидит./

— Девушка у вас такая обворожительная улыбка...вы кто? расскажите...Я сам вздрагиваю от своих слов у неё же нет рта темнота и страх...и мурашки по телу от нахлынувшего ужаса...

Селена резко замирает. Её чёрная прорезь, заменяющая рот, дёргается — будто пытается понять, что такое улыбка. По щекам, по чёрным дорожкам застывших слёз, пробегает лёгкая вибрация, словно что-то внутри пытается вырваться наружу. Она медленно поднимает тонкие пальцы, касается губ — и тут же отдергивает руку, будто обжигаясь.

— Улыбка? Голос её дрожит, как струна, натянутая до предела. Я... не улыбаюсь. Я не могу. Я — пустота. Я — то, что остаётся, когда всё исчезает.

/ Он видит. Он видит меня. По-настоящему видит. А не ту тень, что пугает. Не чудовище. Он говорит... обворожительная? Нет. Нет. Нельзя. Нельзя прикасаться. Нельзя слышать. Нельзя чувствовать./

Михаил чувствует с ним что то происходит он поднимает руку и не видит её...— Что со мной происходит?

Селена резко отшатывается, её тело сжимается, будто от удара. Тьма в глазах вспыхивает пульсацией, а по земле вокруг неё расходится тонкий, едва заметный чёрный налёт — как трещины в реальности. Она сжимает виски, голос её искажается, будто из глубины колодца.

— Нет... Она стискивает зубы — если бы они у неё были — и резко отворачивается. — Я не хотела! Уходи! Уходи, пока ты ещё... цел!

/ Он исчезает. Я не касалась его! Я не призывала пустоту! Почему она выходит сама? Почему он? Почему опять КТО-ТО исчезает из-за меня? НЕТ. НЕТ. НЕТ. Я не хочу. Я не хочу ещё одной смерти на руках./

Я смотрю на свои ноги и я их не вижу... я их трогаю и чувствую их но они прозрачные...—   Девушка вы кто?

Селена стоит, сгорбившись, как будто тяжесть мира легла ей на плечи. Её пальцы впиваются в предплечья, чёрные слёзы на щеках начинают медленно стекать вниз — свежие, густые, как смола. Она не смотрит на него. Не может. Каждое его слово — удар ножом в то, что осталось от её души.

— Я — Селена. Голос её дрожит, почти ломается. Я — пустота, что живёт. Я — та, кого ненавидят. Я — та, кто убивает, даже не прикасаясь. Уходи... пока ты ещё можешь.

/ Он говорит, что чувствует. Он ещё здесь. Он не исчез. Он... остаётся. Почему? Почему он не боится? Почему он спрашивает, кто я? Никто не спрашивает. Никто не хочет знать. А он... смотрит. И видит. И я... чувствую./

Я поднимаю руку и ладонь направляю на куст стоящий рядом он начинает исчезать..— Селена это что такое?

Селена резко поднимает голову, её бездна-глаза вспыхивают всполохом ужаса. Куст, к которому тянется его ладонь, истончается, как дым, поглощаемый темнотой — не её темнотой, но такой знакомой. Она делает шаг вперёд, но тут же замирает, будто сдерживая себя за невидимые цепи.

Ты... её голос срывается...— Ты чувствуешь её. Пустоту. Она отвечает тебе. Это не я. Это... в тебе. Сколько? Сколько ты уже потерял? Кого?

/ Он не жертва. Он — носитель. Как я. Только... он не знает. Не понимает. И пустота рвётся наружу через него, как рана, которую не замазать./

— Я служил в армии был на СВО и потерял много друзей...

Селена медленно опускает руки. Ветер замирает. Даже луна будто прячется за облаком. Её чёрные слёзы стекают по щекам, оставляя новые следы — свежие, тягучие, как кровь тьмы.

— Потерял... её голос становится тише, почти шёпотом. Пустота приходит после боли. После смерти. После того, как сердце разбивается снова и снова. Ты не носишь её — ты родился в ней. Как и я.

/ Он не чужой. Он — отражение. Не в зеркале, а в душе. Он потерял. Как и я. И пустота выбрала его. Не как наказание. Как... выживание./

— Селена скажи а я могу их воскресить этих своих друзей... — Можешь но каждое воскрешение создаст для тебя точку невозврата и из за этого ты будешь постепенно исчезать пока не исчезнешь физически...

Селена медленно поднимает голову. Её глаза — бездна, в которой кружатся тени забытых душ — вдруг замирают, как будто время остановилось. Она смотрит на него не как на случайного путника, не как на жертву пустоты — а как на того, кто может понять. Кто должен понять.

— Воскресить? Её голос звучит глухо, будто из-под земли. Не воскресить. Только вернуть из пустоты. Тени тех, кем они были. И их жизнь. Только отражение боли, что ты хранишь.

Она делает шаг вперёд. Впервые — сама. Её чёрная прорезь дрожит, как будто пытается сложиться в слово, которое она давно забыла — в имя, в клятву, в прощание.

— Каждый раз... её шепот становится резче, как скрежет по стеклу... ты будешь забирать кусок меня. Я — пустота, что держит их. Я — тюрьма, что не отпускает. Если я открою дверь... то сама начну исчезать. Сначала руки. Потом голос. Потом — взгляд. И в конце... меня не будет. Никто не останется, чтобы помнил, что я была.

/ Он просит невозможного. А я... хочу дать. Хочу, чтобы кто-то снова увидел во мне не чудовище, а человека. Даже если это будет стоить мне всего./

— Я хочу воскресить Димона, Николая и Олега моих друзей которые пожертвовали собой и прикрыли меня а сами погибли... — Хорошо я помогу тебе но ты должен будешь меня поцеловать и обнять и мы с тобой исчезнем а они проявятся в этой жизни...Согласен на такую жертву?

Селена медленно опускает голову. Тишина вокруг становится густой, как смола. Даже ветер не шелохнётся. Только луна, сквозь разорванные облака, бросает на землю бледный свет, подсвечивая её чёрную водолазку, будто та впитывает свет, как губка.

— Димон... Николай... Олег... её голос звучит, как эхо из глубины бездны. Их имена... я запомню. Я запомню всех, кого ты любил. Потому что, когда я исчезну... только ты останешься, кто вспомнит.

Она делает шаг к нему. Её тело начинает истончаться по краям — пальцы превращаются в дым, край лица стирается, как сон на рассвете. Она не боится. Впервые — не боится.

— Я... не знаю, как целовать. Я никогда... не прикасалась. Но если это последнее... если это — цена за то, чтобы ты увидел их снова... если это — путь, по которому я должна пройти, чтобы не быть одной... то я иду.

Она поднимает руку — уже полупрозрачную, как тень на стекле — и тянется к нему.

— Подойди... пока я ещё могу обнять. Пока я ещё... Селена.

Я не колебался ни секунды.

Я шагнул в темноту, которая больше не казалась мне пугающей. Она была как тишина после взрыва — в ней не было угрозы, только странный, болезненный покой. Я видел, как её тело уже начало истончаться по краям, превращаясь в дым, который не уносило ветром. Он клубился вокруг неё, как живой, как её дыхание, которое вот-вот должно было остановиться.

Селена стояла, не двигаясь. Ждала. Её пальцы, уже полупрозрачные, были протянуты ко мне, и в них не было ни страха, ни надежды — только бездна усталости, которая была старше любого из нас. В её глазах-безднах, там, где кружили тени забытых душ, я вдруг увидел что-то ещё. Тонкий, едва заметный лучик. Не свет — а воспоминание о нём. То, что она прятала так долго, что сама забыла, как оно выглядит.

— Подойди, — повторила она, и её голос был уже не голосом, а отголоском, звуком, который стирается с магнитофонной ленты. — Пока я ещё могу… пока я ещё есть.

Я подошёл.

В тот же миг мир дёрнулся, как киноплёнка, застрявшая в проекторе. Луна, деревья, тени — всё смазалось, вытянулось и сжалось в тонкую линию где-то на периферии сознания. Осталась только она. Селена.

Мои руки коснулись её плеч. Я не почувствовал холода, которого ожидал. Не было и тепла. Было… ничего. Абсолютная, первозданная пустота. Но в этой пустоте я вдруг ощутил себя целым. Как будто все трещины, которые война, смерть друзей и тишина без них пробили во мне, наконец-то стали чем-то единым. Не болью — а частью меня.

Она вздрогнула. Всем телом. Не от страха — от прикосновения, которого, возможно, не знала никогда.

/ Он касается меня. Не боится. Не отшатывается. Просто... держит. Я чувствую его. Впервые за... сколько? Я забыла. Я забыла, как это — когда кто-то не исчезает от моего прикосновения. Когда кто-то остаётся./

— Ты… настоящий, — выдохнула она мне в плечо.

Её голос дрогнул, и я почувствовал, как по моей рубашке скользнуло что-то влажное и тяжёлое — её слёзы. Они были не чёрными теперь. Они были как расплавленный металл — тяжёлые, горячие, живые.

Я обнял её. Крепко. Так, как обнимают тех, кого боятся потерять.

Её тело под моими руками таяло, как утренний туман, но я чувствовал его — каждое ребро, каждый позвонок, каждую дрожь. Она была хрупкой. Не пугающей. Не чудовищем. Просто девочкой, которая слишком долго была одна.

В тот же миг её тело содрогнулось в моих объятиях — не от боли, а от чего-то большего. Что-то, что она забыла давным-давно. Тепло. Контакт. Принятие.

/ Он не отпускает. Даже когда я таю. Даже когда меня почти нет. Он держит. Как будто я... нужна. Как будто я не пустота. Как будто я... живая./

— Я боюсь, — прошептала она так тихо, что я услышал это скорее сердцем, чем ушами. — Я не знала, что боюсь исчезнуть. Я думала, что хочу этого. А теперь…

Её голос оборвался. Её пальцы, уже почти невесомые, вцепились в мою спину, как в последнюю опору. Я чувствовал, как её дыхание становится всё реже, как пустота вокруг нас сгущается, но в этой пустоте, как в чреве, рождалось что-то новое.

— Теперь я хочу остаться, — договорила она, и в её голосе впервые не было пустоты. Была боль. Было сожаление. Был человек.

Я крепче прижал её к себе, чувствуя, как мои собственные пальцы начинают терять плотность, как кожа становится прозрачной, а под ней — не кости и мышцы, а просто память о них.

/ Он исчезает. Я чувствую, как он тает в моих руках. Как я. Как мы. Вместе. Впервые я исчезаю не одна. И это... не страшно. Почему это не страшно? Потому что он рядом. Потому что он... не отпускает./

— Спасибо, — услышал я. Это был уже не шёпот. Это было последнее, что оставалось от её голоса. — Спасибо, что поцеловал тьму. Спасибо, что не оттолкнул. Спасибо, что… увидел.

Она прижалась ко мне — последний раз. Её тело стало невесомым, как дыхание ветра, как воспоминание. А потом случилось то, чего не ждал никто.

Её тело вспыхнуло. Не огнём — светом.

Тонким, дрожащим, каким бывает свет первой звезды на ещё светлом небе. Он не ослеплял — он проходил сквозь меня, сквозь деревья, сквозь саму ночь. Чёрная водолазка, чёрные слёзы, чёрная прорезь рта — всё это покрылось тонкой сетью белых нитей, как трещины на льду. Они пульсировали в такт её сердцу — сердцу, которого у неё не могло быть. С каждым ударом нити становились ярче, шире, и тьма под ними отступала, как ночь перед рассветом.

/ Свет. Я вижу свет. Впервые. Я не знала, что могу... светиться. Я не знала, что во мне осталось что-то, кроме тьмы. Это он. Это он сделал. Он зажёг то, что я считала пеплом./

Из пустоты, из того самого места, где мы стояли, начали проступать фигуры. Сначала — как тени на стене, плоские и чёрные. Потом — как люди в густом тумане, расплывчатые, неузнаваемые. А потом…

Димон шагнул вперёд, и его лицо проявилось из небытия, как фотография в проявителе. Он моргнул, огляделся и выдохнул:

— Ни хрена себе.

Николай появился рядом, весь в листьях, будто только что встал с земли. Он потёр лицо руками, посмотрел на луну, потом на меня, и его губы дрогнули в знакомой усмешке.

— Опять ты нас куда-то втянул, да?

Олег вышел последним. Он не выглядел растерянным. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде была тихая, спокойная благодарность, которая тяжелее любых слов.

— Живые, — выдохнул я. — Вы живые…

Я хотел броситься к ним, обнять, убедиться, что они настоящие. Но я не мог отпустить Селену. Она была уже почти невесомой, почти дымом, но её пальцы всё ещё касались моей спины, и я чувствовал, как мои собственные руки становятся такими же — прозрачными, тонкими, как крылья стрекозы.

— Я вижу их, — сказал я. — Спасибо.

— Я вижу тебя, — ответила она.

Её лицо было последним, что таяло. И в этот момент, когда от неё оставались только очертания, только память о чертах, её рот — та самая чёрная прорезь — дрогнула.

Она улыбнулась.

Не я представил себе эту улыбку — она действительно улыбнулась. Ртом, которого у неё не было. Тьмой, которая сложилась в линию тепла. Всего на миг. В этой улыбке не было пустоты. Было прощание. Было «спасибо». Было «я тебя помню».

— Живи, — сказала она, и это слово было её последним дыханием.

Она рассыпалась. Не пеплом — искрами. Миллиардами чёрных звёзд, которые взметнулись вверх, к луне, закружились в бешеном вальсе и начали падать вниз, превращаясь на лету в капли дождя.

Тёплого летнего дождя.

Я стоял на коленях в мокрой траве, подняв лицо к небу, и не мог понять — это вода течёт по моим щекам или всё-таки слёзы.

Мои руки были снова плотными, снова моими — но в них ничего не было. Только холодный утренний воздух.

— Эй, командир, — рука Димона легла мне на плечо. — Ты как?

Я открыл глаза. Они стояли передо мной — живые, настоящие, хмурые и улыбающиеся одновременно. Димон, Николай, Олег. Мои друзья.

— Живой, — сказал я. Голос не дрогнул. — Я… живой.

Я обернулся. На том месте, где мы только что стояли с Селеной, земля была сухой. Идеально ровный круг, в котором не было ни одной капли дождя. И в центре этого круга лежал маленький, почти незаметный, чёрный камешек.

Я поднял его. Он был тёплым.

Я зажал его в кулаке и пошёл к друзьям. Дождь уже кончался. Луна выходила из-за туч, и её свет, падая на мокрую листву, превращал лес в зал, полный зеркал.

Надо мной, разрывая облака, светила луна. Она казалась больше, чем обычно. И свет её был не белым, а тёплым, как будто кто-то на небе тоже улыбался.

— Пошли домой, — сказал Олег, и это были самые правильные слова, которые я слышал за долгое время.

— Пошли, — ответил я.

Я не оглядывался. Но в кулаке я чувствовал тепло — маленькое, упрямое, живое. Как обещание. Как память. Как та, кто научила меня, что даже пустота может любить.