Николай поднялся по лестнице на сеновал. Старые деревянные ступени скрипели под ногами, но он старался ступать осторожно — чтоб ни одна живая душа в деревне не проснулась. Наверху пахло сеном так густо, что кружилась голова — сладковатый, чуть пряный запах сухой травы, перемешанный с ночной прохладой, затекающей сквозь щели в стенах.

При свете луны, лившейся в распахнутые ворота серебряным потоком, он разглядел в углу большой плотный полог — видимо, лошадей раньше укрывали. Николай стащил его с гвоздя, расстелил поверх сена. Получилась настоящая трёхспальная кровать — мягкая, пружинистая, пахнущая летом и свободой.

Он лёг, закинув руки за голову, и уставился в потолок, где в дыры между досками проглядывали звёзды. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле, и он поймал себя на том, что улыбается как дурак.

Вдруг — скрип. Лестница запела под чьими-то осторожными шагами. Тихо, но отчётливо.

— Вика? — шепнул он в темноту, приподнимаясь. — Это ты?

В проёме показался её силуэт — лёгкий, быстрый, залитый лунным светом. Она протянула ему руку, и он помог ей подняться на сеновал. В другой руке у неё была плетёная сумка, которую она аккуратно поставила на край полога.

— Ничего себе лежак ты придумал, — шепнула она, оглядывая расстеленный полог, и в голосе её слышалась улыбка. — Прямо царское ложе.

Она порылась в сумке и достала большую простыню — белую, хрустящую, пахнущую мылом и речкой, будто её только что выполоскали в чистой воде. Ловко, одним движением, раскинула поверх полога, разгладила складки.

Николай не выдержал. Потянул её за бедро, притягивая к себе.

— Подожди... — она упёрлась ладонями ему в грудь, но не сильно, скорее для порядка. — Какой же ты нетерпеливый, Коля. Дай хоть посидеть минуту.

Она высвободилась, снова нырнула в сумку. На свет появились два тонких фужера на высоких ножках — совсем не деревенские, явно припасённые для особого случая, — и бутылка с мутноватой жидкостью. Самогонка плескалась о стекло, пряча в себе лунные блики.

— Это самогонка, — Вика подняла на него глаза, и в них снова плясали те самые чёртики. — Бабка гонит. Для гостей бережёт. Ну и для внучки, если внучка заслужила.

Она разлила по фужерам — аккуратно, по чуть-чуть. Протянула один ему.

— Давай, — сказала тихо, и голос её вдруг стал серьёзным. — Давай выпьем за знакомство, Коля. Чтоб не зря.

Она смотрела на него в упор, и лунный свет делал её глаза огромными, тёмными, бездонными.

— За знакомство, — повторил он, чокаясь.

Выпили. Самогонка обожгла горло, но следом разлилась приятным теплом где-то в груди. Вика крякнула по-деревенски, замотала головой, засмеялась — и вдруг придвинулась ближе, сама.

— А теперь, — шепнула, глядя на его губы, — теперь можно и поцеловаться. За знакомство-то.

Они нежно целовались.

Губы Вики пахли самогонкой и мятой, и Николай пил этот вкус, забыв обо всём на свете. Руки его сами потянулись к лямкам платья — тонким, кружевным, совсем не деревенским. Странно, откуда это у неё? Но думать было некогда.

Платье соскользнуло, открывая тело — белое в лунном свете, с тёмными сосками, уже набухшими, твёрдыми. Николай склонился к шее, вдохнул запах — бани, берёзы, и ещё чего-то своего, викиного, что невозможно было описать словами.

Губы его скользнули ниже. Ключица. Ямочка у горла. Грудь.

Она выдохнула — длинно, со всхлипом — когда его губы сомкнулись вокруг соска. Язык дразнил, обводил, заставлял её выгибаться навстречу. Руки Вики вцепились ему в волосы, прижимая, не отпуская.

— Коля... — выдохнула она, и имя прозвучало как молитва.

Он целовал её грудь — одну, другую, — пока она не застонала в голос, прикусив тут же губу, вспомнив, что кругом дома, что бабка может услышать. Но Николай уже скользил ниже. Живот дрожал под его губами, мышцы напрягались и расслаблялись. Пупок, который он обвёл языком, заставил её вздрогнуть и дёрнуться.

— Коля...

Она раздвинула ноги сама.

Широко, не стесняясь, открываясь ему всю. Лунный свет падал на тёмный треугольник волос, на влажные складки, которые уже блестели в этом призрачном сиянии.

Николай замер на миг, любуясь. Такая красивая. Такая живая. Такая настоящая.

А потом опустился ниже.

Первый же языком по клитору заставил её выгнуться дугой. Вика закусила кулак, чтобы не закричать. Он целовал её там — медленно, со вкусом, как до этого целовал губы. Язык скользил по нежной плоти, находил самые чувствительные места, дразнил, ласкал, но не входил внутрь.

— Коля... — прошептала она хрипло. — Ты чего... зачем так...

Он не отвечал. Только целовал — нежно, глубоко, заставляя её таять, растекаться по простыне, пахнущей мылом и речкой. Язык его выписывал узоры, от которых внутри всё сжималось и разжималось в бешеном ритме.

Вика металась по сену, вцепившись одной рукой ему в волосы, другой — в простыню. Грудь вздымалась, соски затвердели так, что больно, дыхание сбивалось, вырывалось всхлипами.

А он всё целовал. Медленно, томительно, сводя с ума.

— Заходи, — выдохнула она наконец, дёргая его за волосы. — Ну зайди уже, Коля... Я же...

Он поднял голову, посмотрел на неё — разгорячённую, мокрую, с расширенными зрачками. Улыбнулся.

— А может, не надо? — шепнул. — Может, так и оставить? Чтоб ты помнила.

— Дурак, — выдохнула она и сама потянулась к нему, целуя жадно, кусая губы. — Я и так не забуду. А теперь...

И потянула его на себя, обхватывая ногами.

Вдруг снизу донёсся голос — громкий, требовательный, режущий ночную тишину, как нож масло:
— Викуся! Ты здесь? Ты чего кричишь на всю деревню?

Вика замерла. Глаза её, только что затуманенные страстью, расширились в мгновенном ужасе. Она зажала рот ладонью, глядя на Николая круглыми, как у совы, глазами.

— Тебе плохо, что ли? — не унималась баба Надя. — Или ты там не одна? Ты с кем?!

Вика откашлялась, прочищая горло, и крикнула вниз — голосом, в котором дребезжала натужная бодрость:
— Бабушка! Да одна я! — Она перевернулась на бок, прикрывая грудь рукой, будто бабка могла её видеть сквозь доски. — Хочу поспать на сеновале сегодня! Душно в доме!

Пауза. Слишком длинная. Слишком подозрительная.
— Хорошо... — протянула баба Надя недоверчиво. — С тобой точно всё хорошо?
— Да хорошо, хорошо! — Вика уже почти кричала, и в голосе проскальзывали истерические нотки. — Иди спи, бабуль!

Но баба Надя не уходила. Снизу слышно было, как она кряхтит, переминается с ноги на ногу, и голос её стал ещё подозрительнее:
— Ты там с Колей, что ли? Надька, соседка, говорит — он пропал! Из бани вышел и сгинул! Уж обыскались! В доме нет, во дворе нет — как сквозь землю провалился!

Вика закусила губу. Метнула взгляд на Николая. Тот уже сидел, напряжённый, готовый к бегству.
— Не знаю я никакого Коли! — выпалила она. — Баб, иди спи! Завтра разберётесь со своим Колей!

Николай лихорадочно шарил руками по сену в поисках шорт. Нашёл, натянул, чуть не порвав в спешке. Вика подползла к нему, зашептала в самое ухо, горячо и быстро:
— Иди на песчаную косу, где купались. Там за поворотом, у дуба. Я сейчас приду. — Она сунула ему в руки простыню — ту самую, что пахла мылом и речкой. — Захвати. Завернёшься, чтоб не светить голым задом перед деревней.

Она отползла к краю сеновала, туда, где сзади, со стороны огородов, был старый лаз — доска отодвигалась, и оттуда можно было спрыгнуть прямо на стог сена, приставленный к стене.
— Здесь сбоку лаз, — шепнула она. — Спрыгнешь на стог и беги сразу к речке, через огороды. Там тропинка, никто не увидит. А то старушки сейчас в азарт войдут — обыщут всё, спасу не будет.

Николай кивнул, на ходу заматываясь в простыню, как в тогу. В щель между досок лунного света падало достаточно, чтобы разглядеть её лицо — бледное, встревоженное, но с той же хитринкой в глазах.

— Беги, — выдохнула она и чмокнула его в губы быстро, на прощание. — Я скоро.

Он полез в лаз, нащупал ногой стог, спрыгнул — сено зашуршало, принимая его в свои объятия. Замер, прислушиваясь. Голоса у сеновала стихали — баба Надя, поворчав для порядка, ушла в дом.

Николай рванул через огороды, придерживая сползающую простыню, путаясь в мокрой от росы траве, спотыкаясь о грядки, но не останавливаясь. Луна светила ярко, дорога к речке была как на ладони.

А сзади, с сеновала, донёсся тихий смех Вики — и скрип лестницы под её босыми ногами.