Марина подошла к комнате Лены и тихо постучала.
«Заходи…»
Она вошла.
Лена стояла перед зеркалом и поправляла серьги.
На ней было потрясающее платье цвета спелой вишни: шёлк с лёгким блеском, лиф с глубоким V-вырезом, подчёркивающий красивую грудь, талия затянута тонким золотым пояском, юбка пышная, до колена, с разрезом сбоку, открывающим длинную ногу.
Волосы распущены крупными волнами, на шее — многослойное золотое колье, в ушах — крупные серьги-капли, на руках — несколько тонких браслетов.
Губы ярко-красные, глаза подведены дымчато — она выглядела как голливудская дива 50-х.
Марина замерла.
«Привет… Во… а ты что такая счастливая?»
Лена обернулась, улыбнулась до ушей.
«Неужто получилось?»
«Да, всё хорошо, — Лена подошла ближе, глаза сияли. — Мы теперь вместе. Он от тебя отцепится. Обещал. Всё честно».
Подруги обнялись крепко-крепко.
Марина уткнулась Лене в плечо и вдруг почувствовала, как внутри всё отпускает.
Тяжёлый камень, который лежал на сердце с утра, стал легче.
«Дима так быстро меня забыл…» — пронеслось в голове, и это было одновременно больно и… облегчённо.
Как будто кто-то снял с неё ношу, которую она тащила годами.
Слёзы выступили, но уже не от горя — от благодарности.
«Спасибо тебе, Лен», — прошептала она.
«Ну что, пойдём?»
«Пошли».
Они вышли к мужчинам — две настоящие красотки.
Марина — воплощение нежной элегантности: слоновая кость шёлка, высокий хвост, тонкое золото, спокойная красота.
Лена — яркая, страстная, вишнёвая, с распущенными волосами и красной помадой.
Ренат и Дима замерли.
Ренат присвистнул:
«Мерседес подан, красавицы!» — и театрально открыл дверь Нивы.
Дима смотрел на Лену, как на чудо: глаза круглые, рот приоткрыт, щёки покраснели.
Они расселись: Лена и Марина на заднем сиденье, Дима рядом с Ренатом впереди.
Машина тронулась.
Поездка
Музыка играла что-то лёгкое, кавказское, с гитарой.
Ренат вёл уверенно, иногда поглядывал в зеркало заднего вида — на Марину.
Дима то и дело оборачивался к Лене, улыбался, краснел, когда она подмигивала ему.
Мысли Марины
«Я свободна.
Впервые за столько лет — свободна.
Он больше не будет ко мне приставать.
Я могу просто быть мамой.
И женщиной.
Просто женщиной».
И в груди — странное, лёгкое, почти детское счастье.
И тоска по Андрею — но уже не острая, а тёплая, как воспоминание.
Мысли Лены
«Всё получилось.
Он мой.
Молодой, горячий, влюблённый по уши.
А Мариша наконец-то вздохнёт спокойно.
Я всё сделала правильно».
И внутри — приятное чувство победы и предвкушения вечера.
Мысли Димы
«Лена… она невероятная.
Красивая, взрослая, добрая.
Она хочет меня.
По-настоящему хочет.
А мама… мама теперь будет просто мамой.
И всё будет хорошо».
Он улыбался, как дурак, и не мог отвести глаз от Лены в зеркале заднего вида.
Мысли Рената
«Какие же они сегодня красивые… обе.
Лена — огонь, Марина — нежность.
И обе мои.
По-разному, но мои.
Жизнь — прекрасная штука».
Он улыбался, положив руку на руль, и тихо подпевал музыке.
Машина мчалась по серпантину к посёлку.
Солнце садилось за горы, окрашивая небо в розовый и золотой.
И все четверо — впервые за долгое время — были по-настоящему счастливы.
Каждый по-своему.
Но вместе.

Мы с Леной сидели в такси. Молчали. За окном мелькали знакомые улицы, пальмы, вывески. Всё то же самое, что и вчера, но будто кто-то выключил цвет: всё серое, тусклое, ненастоящее.

Лена взяла мою руку, сжала. «Всё будет хорошо, подруга», — сказала тихо и поцеловала меня в щёку. Я кивнула, но внутри всё кричало: «Нет. Ничего уже не будет хорошо».

Машина остановилась у знакомого дома. Во дворе стояла Нива Рената, рядом — наши мужчины. Дима, Ренат, обычная жизнь. Как будто кто-то нажал кнопку «возврат к реальности».

Дима подбежал первым. «Мама!» — обнял крепко, прижался, поцеловал в щёку. «Как я соскучился!»

Я обняла его автоматически, поцеловала в висок. «Я тоже», — сказала, и слова повисли в воздухе, пустые и лживые. Внутри — пустота. Его руки были тёплыми, родными, но чужими. Я чувствовала только одно: Андрей. Его запах ещё на коже, его вкус на губах, его сперма ещё где-то глубоко внутри. И рядом — мой сын, который ничего не знает.

Ренат подошёл, поцеловал Лену, потом меня в щёку. «Привет, красавицы! Через два часа едем. Переодевайтесь, обедать!»

Стол был, как всегда, шикарный: шашлык, хачапури, вино. Все шутили, смеялись. А я сидела и смотрела на них, как будто через стекло. Улыбалась, когда надо, кивала. Внутри — чёрная дыра.

Мы с Леной пошли переодеваться. Дима увязался за мной. В комнате он сразу обнял сзади, прижался, попытался поцеловать в губы. Я отстранилась резко.

«Дима… давай не сейчас. И вообще… нам нужно серьёзно поговорить».

Он замер. Глаза стали большие, детские, растерянные. «Мам… ты что? Я же скучал…»

Я зашла в комнату, закрыла дверь. Он остался за дверью и начал конючить: «Мама… ну пожалуйста… я так соскучился… открой…»

Мне стало его до слёз жалко. Он же мой ребёнок. Мой мальчик. Я вдруг испугалась: а вдруг он почувствует? Вдруг поймёт? Вдруг сломается?

Я открыла дверь.

Он влетел, обнял, прижался всем телом. Джинсы оттопырились так сильно, что я почувствовала это сквозь ткань. Его руки сразу полезли под платье, между ног.

Я замерла. Это была катастрофа. С одной стороны — жалость, почти материнская, до боли в груди. С другой — внутри меня ещё был Андрей. Ещё тёплый, живой, настоящий. Я чувствовала себя предательницей дважды: и перед Андреем, и перед сыном, и перед собой.

Голова кружилась. Я не знала, что делать. Кричать? Оттолкнуть? Убежать?

А Дима уже тянул мои трусики вниз. Я не сопротивлялась. Просто легла на кровать и раздвинула ноги. Как автомат. Как будто кто-то другой управлял моим телом.

Внутри всё кричало: «Это неправильно». А тело молчало. Потому что я уже не знала, где правда, а где ложь. И кто я теперь такая.

Я лежала на спине, платье задралось до талии, трусики уже на полу. Дима стоял на коленях между моих ног, глаза огромные, горящие, дыхание быстрое, как у ребёнка, которому наконец дали долгожданную игрушку.

Он неловко расстегнул джинсы, вытащил себя — твёрдый, горячий, но намного меньше, чем я помнила по последнему разу. Я невольно сравнила. И от этого сравнения внутри всё сжалось от стыда и боли.

Он лёг на меня, прижался всем телом. «Мамочка…» — прошептал дрожащим голосом и вошёл сразу, одним движением, без подготовки. Я была ещё влажная — не от него, а от Андрея, от ночи, от воспоминаний. Он не заметил.

Я закусила губу, чтобы не выдать ни звука. Он двигался быстро, рвано, как всегда — будто боялся, что я передумаю. Его руки сжимали мои бёдра, лицо уткнулось в шею, он тяжело дышал, шептал «мамочка… мамочка…» снова и снова.

Я лежала неподвижно. Глаза в потолок. Внутри — пустота. Не больно, не приятно — просто ничего. Только ощущение чужого тела и страшная, тяжёлая жалость. Я гладила его по спине, как маленького, и думала: «Господи, прости меня. Прости нас обоих».

Он начал кончать, кончал много...даже очень много — через минуту, может меньше. Задрожал, вдавился в меня, выдохнул сдавленно и затих. Я почувствовала, как он пульсирует внутри, как сперма смешивается со спермой Андрея....но даже этого не ощутила по-настоящему. Только тепло. И пустоту.

Он лежал на мне ещё секунду, потом поднял голову, посмотрел в глаза — счастливо, благодарно, как ребёнок. «Я люблю тебя, мам», — прошептал.

Я улыбнулась через силу, поцеловала его в лоб. «И я тебя, сынок».

Он встал, быстро оделся, убежал, будто боялся, что я передумаю и прогоню. Я осталась лежать. Платье смятое, между ног — липко, тепло, чуждо. Слёзы потекли сами. Тихо, без всхлипов.

Я смотрела в потолок и понимала: всё. Я сломала что-то непоправимое. Не только в себе. В нём тоже.

И теперь уже точно нет пути назад. Ни к прежней жизни. Ни к Андрею. Ни к самой себе.

В дверь постучали. «Мариша, я зайду?» — голос Лены, осторожный.

«Заходи…»

Она вошла, закрыла за собой дверь. Я сидела на краю кровати, платье всё ещё смятое, лицо мокрое от слёз. Лена посмотрела на меня, потом на разбросанные вещи, на простыню — и всё поняла без слов.

«В коридоре встретила Диму. Он сиял, как начищенный полтинник», — сказала она тихо. «У вас… сейчас было?»

Я кивнула и разрыдалась. Громко, без удержу. «Я не знаю, что делать, Лен… Мне и его до смерти жалко, и себя… Нет уже сил… Я всё сломала…»

Голос дрожал, руки тряслись, внутри — сплошная чёрная вата. Стыд, жалость, отвращение к себе, страх за Диму — всё смешалось в один невыносимый ком.

Лена села рядом, обняла крепко. «Да уж… задачка», — вздохнула она. «Нужно что-то делать, чтобы он отцепился. Давай я с ним поговорю? Объясню, что инцест — это плохо… Он же не знает, что приёмный?»

Я подняла глаза, полные слёз. «Я боюсь… Вдруг у него будет психотравма? Нужно к специалисту…»

«Я и есть специалист», — Лена грустно улыбнулась. «И ещё… ты не против, если я с ним… закручу? Вдруг переключится на меня, а от тебя отстанет?»

Я замерла. В груди вспыхнул крошечный, почти виноватый огонёк надежды. «Может, ты и права… Попробуй».

Мы обнялись крепко-крепко, как в детстве, когда делили секреты. Лена поцеловала меня в щёку и ушла переодеваться.

Я осталась одна. Впервые за последние часы почувствовала, что могу дышать. Не глубоко, но хотя бы дышать.

Сходила в душ — долго, под почти горячую воду, смывала с себя всё, что можно смыть. Вышла, вытерлась, надела самое красивое, что было с собой: лёгкое шёлковое платье цвета слоновой кости с тонкими бретелями, чуть приталенное, длиной чуть ниже колена. Оно мягко обняло тело, подчеркнуло грудь и талию, скрыло всё лишнее. На шею — тонкую золотую цепочку с маленьким кулоном-капелькой, в уши — длинные серьги-кисточки, на запястье — тонкий браслет. Никакой яркой бижутерии, только нежное золото и шёлк. Волосы собрала в высокий хвост, немного пудры, тушь, светлая помада. Посмотрела в зеркало — и впервые за день увидела не развалину, а женщину. Красивую. Уставшую, но живую.

Внутри всё ещё болело, но уже не так остро. Появилось крошечное, осторожное чувство: «Может, ещё не всё потеряно». Может, Лена поможет. Может, я смогу выдохнуть. Может, я ещё заслужу право быть счастливой — хоть когда-нибудь.

Я глубоко вдохнула, поправила платье и вышла к столу. С высоко поднятой головой. Пока хотя бы внешне.