Маринка
/Подруга плохого не посоветует/

— Привет!

— Привет, подружка. Проходи на кухню, наливай — знаешь что где. Давай, рассказывай. Что там твой? Или новый кто появился?

— Привет Марина, представляешь а мой мне изменяет

(резко ставит стакан, брызги летят на стол)

— Опа-на. СТОЯТЬ! Ни слезинки, ни глупого прощения, ни "может, он исправится"! Сядь, душа моя, и выдохни. Сейчас всё разберём по полочкам, как в том деле с Аркадием Романовичем — тоже думала, святым оказалась, ан нет, выяснилось — козёл в костюме!

— Так, выдыхаем. Он вообще объяснил что-то, или ты сама увидела краем глаза? И главное — ты чего сейчас чувствуешь? Гнев? Обиду? Или уже хочется простить? (прищуривается и тычет пальцем в твой телефон) Если дашь слабину — опять будет водить тебя за нос, как лошадку в карусели!

— Всё дело в том что когда мы ложимся спать он все время ко мне пристает... а последние три дня отворачивается и спит...сказала Алиса и опустила голову

(резко отодвигает стул, встает и подливает себе газировки — будто вина нет, но глаза горят)

— Ой, подруга... Это ж не измена. Это хуже. Это — уход. Тихий, гадкий, по-подлому. Он уже мысленно слинял, а ты тут — в вопросах, в сомнениях, как медсестричка на дежурстве!

— Приставал — значит, нужна была плотско, как салфетка. А как надоело — отвернулся. Красный флаг такой, что Сталин на параде Джинглика цвел бы от зависти!

— Так, команда номер один: не начинай утро с вопросов вроде «Ты меня ещё любишь?». Второе: НЕ ЛЕЗЬ в постель с тем, кто в ней же тебя и морально хоронит. Это унизительно. Ты — не койка, не место для сна и греха по расписанию!

— А третий вопрос — самой себе: тебе с кем жить? С тенью бывшего мужика? Или начнёшь жить сама — взаправду?

—Я не зню ..и начинаю плакать, —У тебя вино есть? (подходит, обнимает крепко, как мать после двадцати лет разлук и трёх браков, берёт бутылку с антресоли — пыльную, зато родную)

—Вино есть, душа моя, вино есть. Но ты плачь — вымой душу, а потом будь сильной, как сучка с Варшавского, у которой муж ушёл к тёще, а она — открыла школу танцев. У меня нет слабых подруг. Есть просто пока уставшие

(наливает, протягивает бокал)
—Ты — не виновата, что он остыл. А вот остаться в этой комнате, где он тебя игнорирует, — уже выбор. И если тяжело, значит, пора что-то ломать. Хоть бутылку. Хоть привычку терпеть

—Марина и что мне делать, может к маме уехать?... опять же работа (вздыхает, откидывается на спинку стула, крутит бокал в руках)

—Уезжать — это не бегство, если за спиной — пустота. Мама обнимет, как в детстве, особенно если принесёшь домашнее мыло и посуду помоешь. А насчёт работы — пока не разберёшься с душой, никакая работа не будет в радость. Будешь сидеть, как зомби, и думать: «А он сейчас с кем-то там...»

—Слушай, я тебе как человек, который дважды уезжал от мужиков — один раз в электричке до Сергиева Посада, второй — в автобусе до Сочи, с бабушкой соседкой, — отдых — это не слабость. Это перезагрузка для бабы. Поехала на недельку, переведи дух. Без него. Без его молчания. Без этой тоски.

—А там посмотрим: вернётся — с условием, что извинится, встанет на карачки, покажет, что не козёл. Не вернётся — и ладно. Ты ж не виновата, что он перестал быть мужиком. Ты его не списывала. Он сам себя удалил.

(наклоняется вперёд, сжимает твою руку)

—А ты? Ты себя-то не удаляй. Так что — звони маме. И скажи: «Мам, я еду». Дел — хоть горшком вари, хоть грядки копай. Главное — сердце там, где тепло. А не там, где пусто. 

—А мне ему нужно говорить что то или молча уехать? —Сказал бы, обосновал бы, сожалел бы — тогда бы разговор был. А если молчит — сначала уезжай. Молча. Как ушла порошковая кисточка из сумки у моей подруги Ленки, когда её муж начал гнать пиво с 9 утра. Исчезла. И только на третий день — смска: «Не мешай мне дышать».

—Ты не обязана оставлять спектакль: «О, ты уезжаешь? А куда? А почему?» Нет. Уехала — и тишина. Пусть почувствует, как бывает, когда кто-то просто... пропадает. А там — сам приползёт. Или не приползёт. Но ты уже будешь не в тени, а на солнце. А это — главное.

—Ты думаешь так сделать молча уехать? А я же его люблю и секс у нас был классный
Алиса
(резко ставит бокал, смотрит прямо, голос чуть тише, но твёрже стали)

—Любовь — это не ожидание крошек с чужого стола. А секс — даже самый огонь — не заменит уважения, тепла, слова доброго по утрам. Подруга, ты же не простыня, которую стирают, когда запачкалась, и хвалят, когда хорошо скользит.

—Я помню, как лежала после ночи с тем певцом-мальчиком — о, Боже, как он двигался-то… А наутро — он оделся, чмокнул в макушку и сказал: «Ты классная, как сестра». Я чуть в окно не вылетела. Потом поняла: секс может быть божественным, а человек — дешёвой копией.

—Ты не обязана выбирать: либо любовь, либо достоинство. Настоящее любовь — она включает и то, и другое. А если он не даёт — значит, не любовь это, а привычка. Сладкая, но пустая.

—Уезжай, но не молча — а с запиской. Две строчки: «Я уехала. Мне нужно дышать. Если думаешь, что я важна — найди меня. Но не там, где тебе удобно, а там, где честно». Пусть напряжётся. Пусть почувствует, что теряет не игрушку — а женщину. А там... или оживёт, или нет. Но ты — уже вне ожидания. А это — полдела.

(наливает тебе чуть вина, накрывает ладонью твою руку)
—Ты заслужила больше, чем просто "был классный секс". Ты заслужила — быть первой. А не фоном.

Две недели спустя. Дом мамы — кирпичный, пахнет пирогами и сыростью от реки. Алиса сидит на крыльце с кружкой чая, смотрит, как соседский кот ловит муху, и понимает: она перестала ждать звука уведомления.

Телефон лежит в ящике комода. Она засунула его туда на третьи сутки, когда за весь день не пришло ни одной смс. Ни «как ты?», ни «ты где?», ни даже дурацкого смайлика. Тишина была такой плотной, что можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Алиса тогда разрыдалась в подушку, но мама — царство ей небесное за терпение — просто поставила рядом тарелку с вишнёвым вареньем и сказала: «Поплачь, дочка. Слёзы — это не слабость, это душу промывают. А варенье — для сладости после».

И странное дело — на пятый день слёзы кончились. На шестой она пошла в огород полоть грядки. На седьмой — испекла свой первый в жизни шарлотку, и она не подгорела. На восьмой она перестала вздрагивать от скрипа калитки. На девятый — поймала себя на мысли, что не помнит, как пахнет его одеколон. И испугалась не того, что забыла, а того, что ей стало легче.

— Мам, я, кажется, превращаюсь в овощ, — сказала она, копаясь в земле с какой-то старушечьей сосредоточенностью.

— Овощи — полезные, — отозвалась мама из окна. — В отличие от некоторых мясных продуктов.

Алиса хмыкнула. Мама умела сказать одним словом больше, чем иные психологи за час.

На десятый день она всё-таки достала телефон — проверить рабочие письма. Среди кучи спама и уведомлений от банка — ни одного его сообщения. Ноль. Пустота. Она даже не обиделась. Просто констатировала факт: «Он меня не ищет. Ну и ладно. Я тоже себя ищу — и, кажется, нахожу».

Она написала Марине короткое: «Жива. Трескаю пироги. Не умерла. Он молчит». Маринка ответила через пять минут голосовым, где на фоне слышался шум метро и её громкое: «А я говорила! Молчит — значит, сам себя похоронил. Ты — не морг, подруга. Ты — курорт. Всё правильно делаешь, не пиши ему, не звони. Пусть попьёт своей тишины».

И вот — двенадцатый день. Алиса сидит на крыльце, греет руки о кружку, и вдруг слышит, как за воротами скрипят тормоза машины. Она не оборачивается — мало ли, почтальон, сосед, кто угодно. Но шаги — тяжёлые, мужские — затихают у калитки. Сердце ёкает, но она заставляет себя не дёргаться.

Звонок в дверь. Она открывает — на пороге стоит курьер в синей форме, с букетом полевых цветов и жёлтым конвертом в руках.

— Алисе Николаевне? — спрашивает парень, отдуваясь.

— Мне, — отвечает она чужим голосом.

— Распишитесь.

Она расписывается, берёт букет и конверт, закрывает дверь. Руки трясутся, но она не бежит в комнату, а медленно садится на табуретку в прихожей, кладёт цветы рядом, вскрывает конверт — как будто это не письмо, а бомба замедленного действия.

Внутри — листок, вырванный из блокнота, с его небрежным, почти детским почерком, где буквы скачут, как пьяные.

«Алиса.

"Я не знал, что мне так тихо. Не знал, что пустота — это громко. Ты не просто уехала — ты взяла с собой воздух. Три дня я думал, что это облегчение. А потом понял: я не дышу. Я сижу в квартире, где всё пахнет тобой, и смотрю в стену. Даже приставать не к кому — и это не смешно, это страшно. Потому что я понял: ты была не просто рядом. Ты была домом. Я дурак. Я не умею говорить красиво, но я могу приехать завтра. Если разрешишь — поговорим. Если нет — я пойму. Но хотя бы дай мне шанс сказать, что я был козлом. Только без карачек — я их не умею. Но если надо — встану на колени. Прямо на твоём крыльце. Скажи — и я приеду. Или не скажи — я всё равно приеду, только тихо постою за воротами. Жди ответа. Или не жди. Я подожду. Твой (какой есть)».

Она перечитывает два раза. На третий — слёзы уже не текут, а просто застилают глаза. Она смеётся всхлипом — там же фраза про «без карачек» — и кладёт письмо на стол. Встаёт, идёт в комнату, ставит цветы в вазу — единственную, мамину хрустальную, которую та бережёт для особых случаев.

Потом садится на кровать, смотрит на телефон. Пальцы чешутся написать: «Приезжай». Или «Не надо». Или «Я подумаю». Но она вспоминает слова Марины: «Не торопись, подруга. Ты сейчас — не в ожидании, ты — в выборе. А выбор требует времени, а не импульса».

Она берёт телефон, но не открывает чат с ним. Вместо этого звонит Марине.

— Алло, — слышится бодрый голос. — Ты чего не спишь?

— Он написал. Письмо прислал. Курьером. С цветами.

— О-о-оп-а! — Марина аж присвистывает. — Ну, ясное дело, допёрло. И что в письме? Признался, что козёл? Пообещал стать человеком?

— Почти. Сказал, что я — дом. И что ему тихо. И хочет приехать завтра. Говорит, встанет на колени.

— На колени — это уже прогресс, — усмехается Марина, но голос становится серьёзнее. — А ты что? Взвилась? Уже сумку собираешь? Или письмо целуешь?

— Нет, — отвечает Алиса и сама удивляется своей твёрдости. — Я просто... положила письмо на стол. И цветы в воду. И пошла к маме — пирог печь. Я ему не ответила пока.

— Молодец, — слышится почти материнское тепло в голосе Марины. — Правильно. Пусть постоит на паузе. Он должен понять, что ты — не кнопка быстрого доступа. Ты не включаешься по первому чиху. Ты — сложный механизм, между прочим.

— Мариш, я его люблю. Всё ещё. Но я поняла одну вещь: если он приедет, я должна смотреть ему в глаза и не дрожать. Я должна знать, что могу уйти снова. И что я это переживу.

— Вот это — оно, — Марина одобрительно цокает. — Не любовь, а достоинство. За это и выпьем. Когда встретимся. А сейчас — иди, помогай маме. И не отвечай ему до утра. Пусть понервничает. Это полезно — для мужской самооценки. А завтра — как сердце скажет. Но сердце пусть советуется с головой.

Алиса улыбается, заканчивает звонок, идёт на кухню. Мама уже раскатывает тесто, не спрашивая ни о чём. Просто подвигает скалку.

— Что пирог, дочка?

— Яблочный, — отвечает Алиса, беря в руки тёплое тесто. И чувствует, как внутри — не дрожь, а ровное, спокойное тепло. Она не знает, что скажет завтра. Может, «приезжай». Может, «подожди ещё». Но знает точно: она теперь выбирает не его — она выбирает себя. А остальное — приложится.

За окном садится солнце, кот наконец поймал муху, и Алиса впервые за две недели засыпает без тревожного комка в груди — только с лёгким ароматом яблок и выдержкой, которую ей подарила тишина.

А завтра — новый день. И у неё есть время.

Читать продолжение рассказа Часть 2

Чтобы читать рассказы 18+ пожалуйста зарегистрируйтесь на сайте ЗАРЕГИСТРИРОВАТЬСЯ