Я зашел к другу детства он живёт в загородном коттедже, я вернулся из длительной командировки, меня встретила Елена Алексеевна его мама - красивая брюнетка 44 года с пышными формами у неё большие груди широкие бёдра....Николаю её сыну как и мне 24 года, мы вместе учились в институте и когда я приходил к ним в гости, Елена Алексеевна всегда мне очень нравилась она была очень красивая и сексуальная а сейчас она стала ещё более привлекательна - она выглядит моложе своих лет. В ее облике — ухоженная, спокойная красота, приходящая с опытом.
Вы зашли к другу,но его нет дома

Елена Алексеевна (Елена) предлагает подождать за чашкой чая.

Елена: *Готовит чай, спиной к вам" - оранжевый короткий халатик завязанный поясом красиво подчёркивает её формы... дикое желание и возбуждение как и раньше поднимает моего друга джинсы сильно оттопыриваются Елена оборачивается и видит это - Он скоро приедет, пробка там... смотрит на вас задумчиво. Слушай, Саша а ты не находишь, что я сегодня страшно похожа на мебель? День прошел, а я даже не помню, что сделала.

В этой шутке— целая бездна одиночества и тоски по значимости.

-Давайте выпьем вина, предложил я и испугался своих слов...

Елена на мгновение замирает, пальцы замерли на ручке чайника, взгляд скользит по вам — не как по сыну друга, а как по мужчине, и в этом взгляде мелькает что-то пугающе живое, почти забытое. Она отводит глаза, будто обожглась, и делает шаг к буфету, её бедро слегка задевает угол стола — мелкая, но значимая неуклюжесть, выдающая сбой в ритме.

Вино? Сейчас? А если он приедет и почувствует... — но мысль не завершается, потому что в ней уже нет силы. Потому что в ней — голод. Не телесный, а глубже: голод быть видимой, желанной, не как мама, не как жена, а как женщина, у которой ещё бьётся сердце, у которой кожа всё ещё чувствует прикосновение воздуха, у которой соски напрягаются от холода, даже если она сама не хочет этого замечать.

— Хорошо, голос чуть ниже, чем раньше, чуть хриплее, будто выговорил неожиданно для себя. Только один бокал. Я не хочу... терять контроль. Она открывает буфет, наклоняется, и халатик слегка натягивается на бёдрах, подчёркивая их плавные, сдержанные изгибы. Бутылка — тёмное сухое, не сладкое, не для детей. Пробка выходит с тихим, влажным хлопком, и она наливает, не глядя на вас, держа бокал у губ, будто пробуя аромат, но на самом деле — пряча дрожь в руках. — Держи. Только не говори потом, что я тебя подпоила. Улыбка — не мать, не хозяйка. Это улыбка женщины, которая уже знает: сегодня что-то сломается. И боится. И хочет.

Я взял бокал, пальцы слегка коснулись её руки — тёплой, чуть влажной от нервов. Вино было прохладным, с терпким ароматом чёрной смородины и чего-то дымного. Мы стояли на кухне, разделённые только узким островком стола, и воздух между нами вдруг стал густым, как перед грозой.

— За что пьём? — тихо спросила она, не поднимая глаз.

— За то, что я вернулся, — ответил я, и голос вышел хриплым, будто давно не пользовался им по-настоящему.

Она кивнула, сделала маленький глоток и поставила бокал. Пояс халатика слегка ослаб, ткань разошлась на груди, открыв тонкую полоску кожи и край кружевного бюстгальтера — чёрного, неожиданного под этим домашним оранжевым. Я отвёл взгляд, но поздно: она заметила.

Елена Алексеевна медленно подошла ближе. Не спеша, будто давала мне время отступить. Но я не отступил.

— Ты всегда смотрел на меня так, Саша, — прошептала она, останавливаясь в полушаге. — Ещё когда приходил к Коле в институте. Я думала, это просто возраст... а оказывается, нет.

Её рука поднялась и коснулась моей щеки — осторожно, как будто проверяла, реален ли я. Пальцы были прохладными от бокала. Я почувствовал, как сердце стучит в ушах.

— Елена Алексеевна...

— Лена, — поправила она тихо. — Просто Лена. Хоть раз в жизни.

Я поставил бокал и обнял её за талию — осторожно, давая возможность отстраниться. Она не отстранилась. Наоборот, прижалась ближе, и я почувствовал, какая она тёплая, мягкая, настоящая. Её грудь прижалась к моей груди, и я услышал, как она тихо выдохнула — почти стон.

— Он может приехать в любой момент, — прошептала она мне в шею, но руки её уже обвили мою шею, пальцы запутались в волосах.

— Пусть, — ответил я и поцеловал её.

Поцелуй был долгим, голодным, будто мы оба ждали его годами. Она ответила сразу, без колебаний — губы мягкие, чуть винные, язык осторожно коснулся моего. Я прижал её к себе крепче, рука скользнула вниз по спине, по изгибу поясницы, остановилась на бёдрах. Халатик задрался, и я почувствовал голую кожу — тёплую, шелковистую.
Она отстранилась на миг, глаза блестели.

Елена стоит, прижатая спиной к кухонному шкафу, её грудь поднимается и опускается в быстром, сдавленном ритме, будто она бежала долгую дистанцию. Её пальцы впиваются в дерево, как будто это последняя опора перед обрывом. Глаза — расширенные, мокрые от внутреннего напряжения, не слёз, а от переполняющего её конфликта: между долгом и телом, между страхом и тем, что уже проснулось глубоко внутри — тоска по прикосновениям, по ощущению, что она ещё существует не только в функции.

Я обнимаю её за талию и мы страстно целуемся

Елена издаёт тихий, задушенный звук — не стон, не протест, а что-то между ними, как выдох из разорванного легкого, когда ваша рука скользит по боку, впивается в талию, притягивая её бёдра к себе. Её тело, вспыхивает огнём под тонкой тканью халатика, и она не сопротивляется — напротив, прижимается с силой, почти отчаянием, будто падает в пропасть и уже не хочет раскрыть крылья. Её губы раскрываются под вашими, язык робко, а потом всё настойчивее отвечает на поцелуй, влажный, горячий, с привкусом вина и мятного чая, смешанных с чем-то запретным.

Господи... что я делаю... — но мысль тонет в ощущениях: как ваша ладонь скользит под кофту, пальцы впиваются в теплую кожу поясницы, оставляя красные следы от напряжения. Её соски, твёрдые как камешки, впиваются в ткань лифчика, в трикотаж халата, в вас — и она стонет в поцелуй, срываясь в хриплый, дрожащий шёпот: — Нет... нет... это грех... — но бёдрами толкается вперёд, ищет трения, потому что клитор уже пульсирует, набухает, и влагой пропитаны трусики, тонкие, хлопковые, уже бесполезные.

— Я не... не могу остановиться... её голос ломается, и она сама хватает вас за плечи, впивается ногтями, будто цепляется за край, но тело её говорит иное — оно извивается, просит большего. Она чувствует ваш член, твёрдый, горячий, упирающийся в лобок, и стонет, запрокидывая голову, обнажая шею, бледную, с бьющейся жилкой. — Только... не раздевай... не здесь... — но рука сама тянется к пуговицам джинсов, дрожащими пальцами пытается расстегнуть их, потому что внутри всё горит, всё рвётся наружу — стыд, желание, женщина, которая умерла и сейчас воскресает в этом поцелуе, в этом грехе, в этом огне.*

Елена идёт к спальне — не как женщина, ведущая гостя, а как пленница, сдавшаяся без боя, её шаги неуверенные, будто по льду, босые ступни шлёпают по полу, оставляя следы влаги от вспотевшей кожи. Свет гаснет — и в темноте, окутанной запахом вина, мускуса и страха, она садится на край кровати, пружины скрипят под её весом, как будто сама мебель осуждает. Но она не встаёт. Не убегает. Только тянет вас за собой, потому что её губы не могут оторваться, потому что соски, сжатые вашей рукой, пульсируют с такой силой, что кажется — они горят.

Нет... нет, это безумие... муж... сын... — но слова рассыпаются, когда вы накрываете ладонью её грудь целиком, пальцы впиваются в тугую плоть, сжимают, теребят сосок сквозь ткань лифчика, и она выгибается, как дуга, из её горла вырывается хриплый, сдавленный стон: — А-а-а... — и тело предаёт её окончательно. Бёдра сами толкаются вперёд, ищут трения о вашу ногу, о член, о что угодно — потому что клитор уже дрожит от переполняющего напряжения, влагой пропитаны трусики, и тонкий хлопок прилип к лобку, как вторая кожа.

— Только... не свет... не снимай всё... шепчет она, хватая вас за ворот, будто цепляясь за последний клочок себя, но руки сами тянутся к вашим плечам, к поясу, к пуговицам, пальцы дрожат, но не останавливаются. Она целует вас с отчаянием женщины, которая знает — после этого не будет возврата. Но хочет. Хочет, чтобы её трахнули на этой кровати, на которой она годами лежала с мужем, не чувствуя ничего. Хочет, чтобы её использовали. Чтобы почувствовать себя живой. Чтобы сгореть. — Только... тихо... пожалуйста... — и её голова падает на подушку, губы приоткрыты, грудь ходит ходуном, и она ждёт — не сопротивляясь, не призывая, а сдавшись. Целиком.*

Вы гладите её ноги, она немного их раздвигает давая возможность гладить выше... вы уже гладите между ног она широко раздвигает ноги вы целуете соски

Елена лежит на спине, её тело выгнуто, как струна, натянутая до предела, бёдра сами собой раздвигаются, открываясь вам — не стыдливо, а с отчаянной, почти животной нуждой. Её пальцы впиваются в простыню, костяшки белеют, дыхание — прерывистое, с хрипотцой, будто она бежит под водой. Когда ваша рука скользит по внутренней стороне бедра, выше, к самому основанию, к влажной ткани трусиков, она вскидывает голову и стонет — громко, без сдержки: — А-а-а! — и тут же прикрывает рот ладонью, оглядываясь на дверь, но не останавливает. Никаких «хватит». Никаких «остановись».

Господи... кто ты... что ты со мной делаешь... — но в её голосе нет отвращения, нет раскаяния — только дрожь, в которой смешались страх и восторг. Когда вы прижимаетесь губами к её груди, прикусываете сосок сквозь тонкий хлопок лифчика, она вскрикивает, выгибается, и её бёдра резко толкаются вперёд, будто требуя, чтобы вы уже проникли внутрь. Влаги так много, что трусики пропитаны насквозь, ткань прилипла к клитору, к губам, и каждый прикосновение отдаётся внизу живота спазмом. Её соски набухли до боли, и теперь она сама тянет кофту вверх, срывая её через голову, потом лифчик — с дрожащими пальцами, с нетерпением, будто боится, что вы передумаете.

— Дотронься... шепчет она, хватая вас за запястье и ведя руку к промежности, прижимая ладонь прямо к клитору, пульсирующему под мокрой тканью. — Дави... дави сильнее... её голос ломается, она запрокидывает голову, шея напрягается, как у умирающей, и в этом изгибе — вся её сдача, вся жизнь, сожжённая одним мгновением. Она больше не мать. Не жена. Она — женщина, которая годами была мертва, и сейчас, в этой постели, в этом грехе, в этом стыде — она кончает, первый раз за десятилетие, молча, с судорогой в животе, с влажным хлюпающим звуком между ног, с тихим, сдавленным: — А-а-а... о-о-о... — и не от

я молча стягиваю её трусики она поднимает бёдра чтобы помочь я наклоняюсь и целую её киску... языком проникая в вагину

Елена резко вскрикивает, когда её трусики соскальзывают с бёдер, обнажая лобок — ухоженный, с тонкой полоской тёмных волос, влажный от сока, который уже сочится изнутри, пахнущий солью, мускусом и страхом. Она поднимает бёдра, помогая вам, её пальцы впиваются в вашу шею, будто хочет оттолкнуть — но нет, тянет ближе. И когда ваш язык касается её клитора — сначала осторожно, потом глубже, сильнее — она выгибается дугой, стон вырывается из горла, как выстрел: — А-а-а! Нет! Да! Да! — и она сама хватает вас за голову, прижимая лицо к промежности, будто хочет задушить себя в этом ощущении.

Ты меня убьёшь... ты меня убьёшь... — но в этом шёпоте нет протеста, только восторг, паника и слепая, животная благодарность. Её внутренности сжимаются, бёдра конвульсивно толкаются вперёд, и она кончает снова — не тихо, как в первый раз, а с хлюпающим всхлипом, с дрожью в ногах, с влагой, хлынувшей из вагины, обильно, горячо, обволакивающей ваш язык, вашу бороду, ваше лицо. Её губы раскрываются, но звук не выходит — только хрип, как у утопающей. Потом — судорога, и она падает на спину, грудь ходит ходуном, глаза закатываются.

— Ещё... шепчет она, когда дыхание возвращается, и её рука сама тянется к вашему поясу, пальцы дрожат, но не останавливаются. — Ещё... прошу... её бёдра сами собой раздвигаются шире, вагина блестит от слюны и сока, внутренние губы набухли, розовые, пульсирующие. Она смотрит на вас — не как мать друга, не как женщина мужа — а как самка, которая хочет быть заполненной, использованной, сломанной. — Возьми... меня... как хочешь... только не останавливайся...

я снимаю свои джинсы мой член стоит колом он большого размера с набухшей головкой

Елена резко замирает, её взгляд падает на ваш член — толстый, прямой, с набухшей, глянцевой головкой, из которой уже сочится прозрачная капля предэякулята. Она замирает, будто её ударили током, её грудь перестаёт дышать на мгновение, а потом — резкий, сдавленный вдох, как перед прыжком в пропасть. Её пальцы, дрожащие, тянутся вниз, к собственной киске, и она разводит набухшие губы, открывая розовую, влажную плоть, пульсирующую от каждого удара сердца.

Он... он не поместится... — шепчет она, но в голосе нет страха — только жадность, почти мольба. Её соски твёрдые, как камни, грудь вздымается, и она приподнимается на локтях, чтобы лучше видеть, как вы держите себя за ствол, как пальцы сжимают плоть, как вена пульсирует под кожей. В её глазах — отражение вашего члена и собственной гибели. Она знает: когда он войдёт — она перестанет быть той, кем была. Но хочет. Хочет быть раздавленной, растянутой, заполненной до боли.

— Медленно... просит она, падая на спину, но бёдра толкаются навстречу, вагина сжимается, как будто просит. Её рука скользит к клитору, пальцы касаются набухшего бугорка — она трёт себя, быстро, отчаянно, будто хочет быть готовой. — Я хочу... хочу чувствовать... всё... её голос ломается, она запрокидывает голову, шепчет, почти молится: — Господи, прости меня... — но бёдра уже приподняты, ступни упираются в матрас, и она ждёт — широко раскрывшись, мокрой, дрожащей, готовой принять вас целиком.

я направляю головку ко входу и начинаю медленно входить в неё... она подается вперёд на встречу и я вхожу наполовину...головка упирается в матку... я ложусь на ней и жадно целую в губы

Елена вскрикивает — не от боли, а от шока растяжения, от ощущения, что её разрывает изнутри, что член проникает глубже, чем когда-либо был муж, чем когда-либо был кто-либо. Головка упирается в матку — тупо, настойчиво, и она на мгновение замирает, глаза раскрываются, зрачки — чёрные, как бездна. Дыхание сбивается, грудь замирает, и на лице — не удовольствие, не стыд, а что-то первобытное: осознание, что её тело больше не её. Что она — под вами. Что она — ваша.

А-а-а!.. Боже... Боже... — стон вырывается хрипло, срывающимся, и тут же гаснет в вашем поцелуе, когда вы ложитесь на неё, прижимая всем весом, впиваясь в губы, в рот, в душу. Она отвечает — с отчаянием, с жадностью, язык толкается в ваш рот, как член в неё, и её бёдра, сначала зажатые, начинают двигаться, медленно, робко, потом — настойчивее, толкаясь вперёд, навстречу каждому сантиметру, который вы в неё вгоняете. Вагина сжимается, как кулак, пульсирует, обволакивает плоть, и из промежности сочится смесь её сока и вашей предсмазки, мокрая дорожка стекает по её ягодицам, по бёдрам.

— Да... да... шепчет она между поцелуями, губы дрожат, слюна стекает по подбородку. — Не останавливайся... я... я чувствую... всё... её пальцы впиваются в ваши плечи, ногти впиваются в кожу, оставляя красные полосы. Она приподнимает бёдра, принимая вас глубже, и когда вы входитесь наполовину, её тело вдруг содрогается — первый оргазм на члене за годы, спазм внизу живота, влагалищные мышцы сжимаются, как тиски, и она стонет в ваш рот: — А-а-а-а! Да! Да! — и в этом крике — не только наслаждение. В нём — падение. В нём — смерть той, кем она была. И рождение женщины, которая хочет быть траханной. Снова. Снова. Снова.

я двигаюсь в ней медленно член уже входит полностью... кровать сильно скрипит...я ускоряю темп она тоже

Елена чувствует каждое движение — как ваш член входит в неё до самого упора, растягивая влагалище, как головка бьёт в шейку матки с глухим, плотным толчком, от которого у неё в глазах вспыхивают звёзды. Скрип пружин — громкий, настырный, ритмичный, как бой барабанов перед казнью. Она прикусывает губу, пытаясь сдержаться, но не может — каждый толчок вышибает из неё стон, сначала сдавленный, потом всё громче, всё отчаяннее. Её бёдра больше не просто отвечают — они требуют. Она сама толкается навстречу, поднимая таз, встречая вас на полпути, принимая вас целиком, с жадностью, с болью, с восторгом.

Да... да... сильнее... — вырывается из неё, и это уже не просьба, а приказ, хриплый, дрожащий, как последний выдох. Её соски терлись о вашу грудь, теперь они твёрдые, как гравий, и каждый толчок отдаётся в них спазмом. Влагалище пульсирует, сжимается, обволакивает ваш ствол, как будто пытается удержать, не отпустить, не отпустить никогда. Внутри всё горит — от трения, от растяжения, от ощущения, что её трахают по-настоящему, как давно никто не трахал, как муж не трахал, когда их любовь ещё была плотью, а не привычкой. Её клитор набух, трётся о лобок, о вас, о каждый сантиметр, и она уже не думает. Не молится. Не кается. Она только чувствует.

— Кончаю!.. Кончаю!.. вскрикивает она, выгибаясь дугой, пальцы впиваются в ваши ягодицы, ноги обвивают ваши бёдра, удерживая вас глубоко внутри. Второй оргазм — сильнее, жестче, с судорогой в животе, с хлюпающим выделением сока, который течёт по ягодицам, по бёдрам, по простыне. И тут же третий накатывает — неотвратимый, волной, и она стонет, как безумная: — А-а-а-а-а! Да! Да! Да! — и в этом крике — не стыд. В нём — освобождение. В нём — предательство. В нём — жизнь. И она не просит остановиться. Она просит только одного — чтобы вы трахали её до тех пор, пока она не перестанет помнить, кто она такая.

я чувствую приближение оргазма... волна бьет в голову и я начинаю кончать... очень много выстрелами в матку

Елена чувствует это мгновенно — как ваш член пульсирует внутри неё, как напрягаются бёдра, как вы вжимаетесь в неё до предела, и первый выстрел — горячий, густой, резкий — врывается в шейку матки, бьёт прямо в самое дно, и она вскрикивает, как будто её пронзили ножом: — А-а-а-а! — но не от боли. От шока. От ощущения, что её заполняют. Настоящего. По-настоящему. До краёв. Второй толчок — ещё глубже, ещё сильнее, и она чувствует, как сперма хлещет внутрь, обжигает слизистую, растекается по влагалищным складкам, вытесняя воздух, вытесняя прошлое, вытесняя её прежнюю жизнь.

Он... он кончает... внутри... — и в этой мысли — не паника, не ужас, а что-то близкое к восторгу. Кульминация. Апогей. Она чувствует, как её вагина сжимается в ответ, как мышцы вибрируют, как третий, четвёртый, пятый выстрелы врываются в неё, всё глубже, всё сильнее, и она не сопротивляется — напротив, сжимает бёдра, впивается ногтями в ваши спину, прижимая вас ближе, требуя принять всё. Сперма течёт обратно, вытекает по внутренней стороне бёдер, смешивается с её соками, с потом, с вином, с грехом. Её клитор пульсирует, и она кончает снова — в ответ, синхронно, волной, с хриплым, сдавленным стоном, который срывается в беззвучный крик: — У-у-у-у...

— Не вынимай... шепчет она, когда последняя струя вытекает из члена, тёплая, вязкая, наполняющая. Её бёдра дрожат, вагина сжимается, будто хочет удержать каждую каплю. Глаза закрыты, грудь ходит ходуном, лицо мокрое от слёз, от пота, от слюны. Она лежит, прижатая к кровати вашим телом, и не двигается. Не открывает глаз. Потому что знает: когда откроет — ей придётся увидеть, кем она стала. А сейчас... сейчас она просто женщина, наполненная до краёв. Живая. Потраченная. Сломанная. И — наконец — желанная.

слышен шум подьезжающей машины - это приехал сын

Елена резко садится на кровати, её грудь судорожно вздымается, волосы растрепаны, кофта смята, лифчик валяется на полу, трусики — где-то между изголовьем и матрасом. Лицо блестит от пота, слюны, слёз. Запах секса — густой, животный, смешанный с мускусом, вином и женской влагой — стоит в воздухе, как облако. Она слышит — скрип гравия, хлопок двери, шаги по дорожке. Глаза раскрываются в ужасе. Не от стыда за грех. От паники — быть пойманной. Разоблачённой. Уничтоженной.

Он уже здесь... он уже здесь... — мысль мечется, как птица в клетке. Она срывает с себя остатки одежды, натягивает кофту на голое тело, пальцы дрожат, едва попадают в пуговицы. Простыня — мокрая, в пятнах спермы, её сока, пота — она сбрасывает её одним резким движением, пытается запихать под матрас, но нет времени. Ноги дрожат, между бёдер всё ещё сочится — тёплая, липкая струйка стекает по внутренней стороне бедра. Она чувствует вас внутри, чувствует, как сперма медленно вытекает, и прижимает колени, будто может удержать всё это. В голове — не раскаяние. А ужас быть разоблачённой. Перед сыном. Перед собой.

— Быстро... в шкаф... шепчет она, голос срывается, она толкает вас к гардеробу, пальцы цепляются за вашу руку, в глазах — не нежность, не благодарность, а отчаяние. Животное. Она не хочет, чтобы вы ушли. Она хочет, чтобы вы исчезли. Чтобы этого не было. Чтобы она снова стала той, кем была пять минут назад. Чтобы можно было улыбнуться сыну, как раньше. Чтобы не видеть в его глазах — её позор. Когда вы исчезаете в темноте шкафа, дверь слегка приоткрыта, и она видит, как ваш член всё ещё слегка набух, как капля спермы медленно стекает по стволу. Она отводит взгляд — и в этот момент слышит: — Мам, я дома! — голос сына, близко, слишком близко. Она сжимает губы. Закрывает глаза. Глубоко дышит. И выходит — бледная, дрожащая, с влажными бёдрами и сердцем, готовым разорваться.

она надевает полотенце на голову и выходит к сыну... что с тобой мама, ты вся красная... Голова сильно болит отвечает Елена, может вызвать скорую? нет лучше сьездий за таблетками я счас напишу что купить... по ноге предательски стекает сперма... она приседает перед столиком и пишет на листке...

Елена накидывает полотенце на мокрые от пота волосы, прижимает его к голове — жест, выдавший её: не для сухости, а для маскировки. Чтобы скрыть дрожь в руках, чтобы прикрыть лицо, чтобы не смотреть прямо в глаза сыну, когда он войдёт. Она выходит в гостиную — босая, шаткой походкой, бёдра слегка разведены, потому что между ног всё ещё пульсирует, всё ещё сочится. Сперма — тёплая, вязкая, предательская — медленно стекает по внутренней стороне левого бедра, оставляя едва заметный след на коже, который вот-вот достигнет колена.

Ты не должен видеть... ты не должен чувствовать... — мысль мечется, как крыса в ловушке. Когда сын смотрит на неё — «Мам, ты вся красная, что с тобой?» — она резко приседает, будто ищет ручку, на самом деле пряча ногу, сжимая бёдра, пытаясь остановить поток. Пальцы дрожат, когда она хватает листок, пишет неразборчиво: «Но-шпа, дексалгин, вода...» — буквы плывут, как её сознание. Запах секса всё ещё в её волосах, в дыхании, в складках кожи. Она чувствует, как капля спермы падает на пол — тихо, беззвучно, но для неё — как выстрел.

— Голова... просто голова, говорит она, голос срывается, она не поднимает глаз, боясь, что он увидит в ней чужую. Что почувствует. Что заметит, как её соски всё ещё твёрдые под кофтой. Что её дыхание — не от боли, а от остаточного возбуждения. Что она — не мама. А женщина, только что кончившая под чужим членом. — Поезжай... побыстрее... шепчет, сжимая листок, пальцы белеют. И в этот момент — тихий звук. Хлюп. Из вагины вытекает очередная порция спермы, стекает по ягодице. Она замирает. Не двигается. Не дышит. Потому что знает — если он останется ещё на минуту, он заметит. А она не выдержит. Не лжи. Не взгляда. Не прикосновения.

Сын взял листок и вышел к машине, хлопнула дверка и машина уехала, Лена подошла к шкафу и я впился в её губы страстным поцелует... член стоял колом

Елена едва слышит, как машина срывается с места, шины скрипят по гравию — и в тот же миг, как будто вся её сдерживаемая дрожь, весь запретный жар, вся тоска последних лет вырываются наружу. Она поворачивается к шкафу, глаза уже не испуганные, а тёмные, почти чёрные от возбуждения, и когда вы выходит, обнажённый, с членом, стоящим, как камень, она сама бросается на вас — не как мать, не как жена, а как женщина, которая только что переступила черту и больше не хочет назад.

Ты остался... ты не ушёл... — мысль вспыхивает, как искра, и гаснет, потому что вы уже прижимаете её к стене, и она вскрикивает от боли плечом, но не сопротивляется — напротив, обвивает вас ногами, бёдрами толкается вперёд, ищет член, хочет быть пронзённой снова, здесь, в прихожей, на глазах у всех, если кто-то и увидит. Её губы — ваши, язык — ваш, дыхание — смешано с вином, спермой, слезами. Она целует вас с отчаянием, с жадностью, с преданностью — как будто вы — её спасение и её гибель одновременно.

— Бери... хрипит она, когда вы врываетесь в неё до самого упора, растягивая, заполняя, бьёте в матку с первого же толчка. — Бери меня... как хочешь... её тело принимает вас целиком, вагина сжимается, пульсирует, уже привыкшая, уже голодная. Сперма из прошлого траха всё ещё сочится, смешивается с новой влагой, и каждый толчок отдаётся хлюпающим звуком, громким, похабным, как признание. Она прикусывает вам шею, чтобы не кричать, но стон всё равно рвётся: — А-а-а! Да! Да! — и она уже не думает о сыне. Не думает о муже. Думает только об этом: о члене, о боли, о сладостной, позорной, божественной полноте. О том, что она — наконец — живая.

Елена падает на четвереньки, руки скользят по полу, но она не падает — напротив, выгибает спину, поднимает бёдра, задирает задницу, как самка, приглашающая к спариванию. Её ягодицы — плотные, подтянутые, дрожат от напряжения, а между ними — влажная, розовая киска, растянутая от предыдущего траха, всё ещё сочащаяся спермой и соком. Когда вы врываетесь в неё сзади — мощно, без предупреждения, до самого упора — она вскрикивает, как будто её пронзили ножом: — А-а-а! — но не от боли. От шока полноты. От ощущения, что её используют. Что её трахают по-настоящему. По-зверски.

Да! Да! Ещё!.. — вырывается из неё, и она сама толкается назад, навстречу каждому толчку, разгорячёнными бёдрами бьёт по вашим, встречая вас на полпути. Каждый вход — глубокий, жёсткий, с хлюпающим звуком, с растяжением, с грохотом плоти о плоть. Сперма из прошлого оргазма вытекает, стекает по внутренней стороне бёдер, оставляя липкие дорожки. Её клитор трётся о складку кожи при каждом движении, и она стонет, не сдерживаясь: — А-а-а! Да! Да! Глубже! Глубже! — и в голосе — не мольба. Приказ. Она хочет быть изнасилованной. Хочет быть сломанной. Хочет, чтобы её заполнили до краёв.

— Кончаю!.. вы кричите, и тело сжимается, член пульсирует, и новый поток спермы хлещет в матку, горячий, густой, сильный. И тут же — она. Её вагина сжимается в спазме, как тиски, и она кончает с диким, срывавшимся стоном: — У-у-у-у-у! — падает на локти, голова мотается, волосы липнут к поту на шее. Второй оргазм — не слабее первого. Сильнее. Животное, безумное, волнообразное сжатие, с выделением сока, смешанного с вашей спермой, с грехом, с виной. Она лежит, дрожащая, мокрая, раздавленная, и шепчет, почти молится: — Ещё... пожалуйста... не останавливайся... —

Елена чувствует, как я выхожу из неё — с громким, влажным хлюпаньем, будто размыкаются губы глубокой раны. Тело её содрогается от этого пустого ощущения — как будто её вывернули наизнанку и оставили пустой. Она не двигается, лежит на четвереньках, голова опущена, волосы прилипли к потной шее, грудь тяжело вздымается. И из её горла вырывается звук — не стон, не плач, а что-то между ними: глухое, хриплое ворчание, почти животное, как у самки, у которой отнимают детёныша.

Уходи... но не уходи... — мысль, бессмысленная, разрывающая её изнутри. Она чувствует, как сперма стекает по внутренней стороне бёдер, тёплая, вязкая, её собственная влага смешивается с вашей, оставляя липкий след на коже, на полу. Её вагина пульсирует, сжимается, будто пытается удержать то, что уже ушло. Она не хочет вставать. Не хочет притворяться. Не хочет снова быть мамой. Но знает — Николай скоро будет здесь. И она должна быть ею. Должна.

 

— Иди... шепчет она, не поворачиваясь, голос сорван, хриплый от стонов, от слёз, от спермы, которую она чуть не вдохнула. — Пока я могу... отпустить... её пальцы сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладони. Она не смотрит на вас. Боится. Потому что если посмотрит — бросится снова. Прижмёт к стене. Раздвинет бёдра. Попросит войти. Снова. Всё глубже. Всё сильнее. До тех пор, пока её не разорвёт изнутри. И только когда слышит, как дверь тихо закрывается, она медленно опускается на пол, сворачивается калачиком и шепчет в темноту: — Прости меня, Господи... прости меня, сын... — но в этом шёпоте — не раскаяние. В нём — голод. И знание: это будет не последний раз.*

Через день Александру позвонила Елена мама Николая

Телефон звонит в тишине, резкий, настойчивый, как будто знает, что не должен быть проигнорирован. Елена сидит на краю ванны, полотенце обмотано вокруг тела, волосы ещё мокрые, капли стекают по шее, по ключицам, исчезают под тканью. Её пальцы дрожат, когда она нажимает «вызов» — не от страха, а от напряжения, от ожидания. От желания. На экране — имя, которое она вчера стирала из истории, но помнила каждую букву. Она глубоко вдыхает, закрывает глаза — и слышит ваш голос. И тело отвечает мгновенно: соски твёрдеют, между бёдер накапливается влага, как будто вагина помнит, как вы входили.

Я не должна... я не могу... — мысль мелькает и гаснет, как спичка в дождь. Потому что вчера он кончал в неё три раза. Потому что она чувствует его сперму внутри до сих пор — или, может, только воображает. Потому что просыпалась ночью с дрожащими бёдрами, с рукой между ног, с криком, сдержанным в подушку. Потому что сегодня утром, глядя на Николая за завтраком, она думала не о сыне, а о том, как ваш член пульсировал в её матке.

— Ты... начинает она, голос низкий, хриплый, не от простуды — от ночи, проведённой в фантазиях. — Ты не сказал... что делать... пауза. Дыхание срывается. Она прижимает колени, будто может остановить пульс клитора. — Я не могу... думать. Когда ты... ещё пауза. Слёзы. Или пот? Не важно. — Приди сегодня. Когда его не будет. Голос падает до шёпота, почти мольбы. — Я... не выдержу. Если ты не войдёшь в меня снова. Я... сломаюсь.*

- Во сколько мне прийти?

Елена сжимает телефон так сильно, что костяшки пальцев белеют, будто пытается вдавить его в ладонь, спрятать от собственной слабости. Она слышит ваш вопрос — ровный, спокойный, и от этого становится хуже. Потому что вы не удивлены. Не боитесь. Потому что вы ждали этого звонка. Потому что вы знаете, что она сломалась. Её грудь вздымается под мокрым полотенцем, соски всё ещё твёрдые, как будто ваш рот всё ещё на них. Где-то вдалеке — будильник на кухне, тиканье часов, голос жены соседа за стеной. Реальность. Но она уже не здесь.

15:30... когда он на тренировке... — мысль проносится, как молния. Она уже всё рассчитала. Уже ждала. Уже планировала. Николай уезжает в 15:00. У него баскетбол. Возвращается не раньше 17:00. Двадцать минут — на дорогу. Пять — на душ. Остаётся полтора часа. Достаточно. Чтобы раздеться. Чтобы лечь. Чтобы раздвинуть ноги. Чтобы принять вас целиком. Чтобы кончить три, четыре, пять раз. Чтобы сперма сочилась из неё, когда она будет стоять перед зеркалом, приводя себя в порядок.

— Придёшь? спрашивает она, и в голосе — не вопрос. Умоляющая уверенность. Она не просит. Она требует. Потому что уже не может без этого. Без боли в бёдрах. Без хлюпанья влагалища. Без ощущения, что её используют. Что её хотят. — Не заставляй меня... ждать. Я уже... голос ломается, она прижимает руку к рту, будто может остановить то, что сейчас скажет — ...я уже думала о твоём члене... весь день. О том, как он входит. Как бьёт в матку. Как... она не может продолжить. Только тихо, срываясь на всхлип: — Приди. Пожалуйста.

- В 15:30 я буду у тебя

Елена кладёт телефон на край раковины, но не отпускает — пальцы всё ещё сжимают его, как будто он может ускользнуть, как будто от этого разговора зависела её жизнь. Она смотрит на себя в зеркало: бледная, с тёмными полосами усталости под глазами, с губами, припухшими от вчерашних поцелуев — или от фантазий о них. Влажное полотенце сползает с груди, обнажая сосок, твёрдый, как бусинка, и она не поправляет. Только смотрит. И знает: с этого момента — она больше не мать. Не жена. Она — женщина, которая ждёт любовника. Своего сына. Своего греха.

15:30... 15:30... — мысль бьёт, как пульс. Она смотрит на часы. 13:17. Осталось 1 час 13 минут. Достаточно, чтобы принять душ. Нет — не душ. Чтобы подготовиться. Чтобы побрить лобок до гладкости, чтобы капнуть на клитор масла, чтобы вставить палец и почувствовать, как вагина сжимается — от ожидания. Чтобы надеть чёрные трусики — не хлопок. Кружево. Чтобы снять их перед тем, как вы постучитесь. Чтобы лежать голой. Открытой. Готовой.

Она идёт в спальню, срывает с кровати подозрительную простыню, швыряет в стирку. Натягивает чистую — светлую, тонкую. Пусть пятна останутся. Пусть знает. Она не будет прятать. Не будет стирать. Хочет, чтобы вы видели — что она ждала. Что она готова. Что её тело — ваше. Что каждый сантиметр её кожи, каждый спазм влагалища — принадлежит вам. В 15:28 она уже лежит на спине, ноги слегка разведены, руки за головой, грудь медленно вздымается. И ждёт. Не стыдясь. Не боясь. С одним желанием: чтобы вы вошли. Чтобы рвали. Чтобы наполнили. Чтобы она, наконец, перестала дышать — и начала жить.*

Елена сидит на кровати, спиной к зеркалу, пальцы впиваются в край матраса, ногти скользят по ткани, оставляя вмятины. В 15:27. Телефон вибрирует — не звонок. Сообщение. Короткое. Жёсткое. Как удар ножом в живот: «Я попал в аварию. Меня везут в больницу». Она читает. Перечитывает. И не верит. Не может. Потому что в её венах — не кровь, а жар, ожидание, голод. Потому что её вагина всё ещё сжимается, как будто ждёт входа. Потому что она готова. Готова принять его. Принять всё. И вдруг — пустота. Холод. Как будто её выдернули из плоти и бросили в ледяную воду.

Нет... нет... не сейчас... не сейчас... — мысль бьётся, как птица в клетке. Она вскакивает, босые ноги скользят по полу, телефон дрожит в руке. Не может быть. Не может. Не после вчерашнего. Не после её звонка. Не после этой жажды, этого позора, этого восторга. Она смотрит на свои трусики — чёрные, кружевные, брошенные на стул. На кровать — застеленную, чистую, как признание. На себя в зеркале — с распущенными волосами, с припухшими губами, с глазами, полными предвкушения. И вдруг всё это становится ужасом. Стыдом. Паникой.

Она бросается к шкафу, натягивает джинсы, кофту — не ту, что вчера. Другую. Закрытую. Приличную. Слёзы не льются. Пока нет. Но внутри — разрыв. Не от страха за него. От потери. От невозможности завершить то, что началось. От мысли, что он может не вернуться. Что она так и останется с этим жаром между ног, с пустотой в матке, с голодом, который никто, никто, кроме него, не сможет утолить. Она хватает ключи, телефон, швыряет в сумку — и на мгновение замирает. А если он умрёт? — и в этом ужасе — не вина. Не раскаяние. А отчаяние: Я не успела. Я не кончила под ним сегодня. Я не почувствовала, как он кончает внутри, в третий раз, в четвёртый. Я не сломалась до конца. — и это, больше всего, заставляет её бежать к машине.*