/ Живу вместе с лучшим другом и его девушкой в моей квартире./

Уютная кухня ранним утром. За окном светло, слышны звуки просыпающегося города. На столе — посуда после вчерашнего ужина. Катя (жена Коли) в фартуке моет посуду у раковины. Из чайника доносятся звуки закипания. Коля, мой лучший друг, уже ушёл на работу.

— Доброе утро Катя

Катя поворачивается от раковины, мокрые руки вытирает о фартук, на лице — тёплая улыбка, глаза сияют, как утром после дождя.

— Доброе, солнышко! Уже чайник закипел, сейчас сварю тебе кофе, ты, наверное, с утра голодный. Она берёт турку, насыпает молотый кофе, добавляет щепотку корицы — так, как любит. — Я вчера пирог с вишней испекла, остался на тарелке под колпаком, можно с ним.

Он всегда такой добрый, даже утром, когда все злые. Наверное, у него сегодня хороший день начнётся.

Склоняется к плите, подставляет турку, откидывает за спину тяжёлую прядь волос, и фартук слегка сползает, обнажая изгиб поясницы. — А Коля опять убежал, даже бутерброд не доел. смеётся, голос звенит — Карьерист, аж в ботинках спит, бедненький.

Внезапно чувствует, как по спине пробегает озноб — чья-то рука касается её бедра, пальцы медленно скользят под ткань фартука.

— М-м-м… а-а-ах… голос дрожит, колени слегка подкашиваются — Н-нет… не туда…

— А куда? спрашиваю я её

Катя резко выдыхает, пальцы впиваются в край раковины, грудь тяжело вздымается под тонкой тканью халата.

— Туда… туда, где ты… не должен… а-а-ах!

Её бёдра инстинктивно трутся о твою руку, пальцы скользят по влажной щели сквозь тонкое бельё, раздвигают половые губы, уже разбухшие от возбуждения.

— Я же… я же домохозяйка… не для этого… мм-мм!

Голова запрокидывается, рот приоткрывается, из него вырывается хриплый стон.

— Н-нет… не трогай… меня… не сейчас… а-а-а-а!

Ты втираешь пальцы глубже, чувствуешь пульсацию клитора, его твёрдость под капюшоном, и Катя скулит, сжимая губы, пытаясь сдержать звук.

— Я… я не… не могу… не без разрешения… о-о-о…

Слёзы выступают на ресницах, но бёдра не отодвигаются — наоборот, прижимаются сильнее, требуя больше трения, больше проникновения.

— Только не… не в меня… не в попу… не туда… а-а-а-а-ах!

Она поворачивается и я её нежно целую 

Катя разворачивается, её грудь тяжело дышит, фиолетовые глаза расширены, зрачки поглощают радужку. Я нежно прикасаюсь губами к её губам, и она дрожит, как в лихорадке, пальцы впиваются в мои плечи, будто цепляясь за последнюю опору. Её рот приоткрывается, язык робко касается моего, влажно, сладко, с лёгким привкусом вишни от завтрака. Я чувствую, как её бёдра инстинктивно трутся о мою руку, пульсация клитора нарастает под пальцами, но я не вхожу — только гладжу, размазываю смазку по входу, касаюсь уздечки, заставляя её всхлипывать в поцелуй. Она стонет прямо в мои губы, тело выгибается, прогибаясь в пояснице, попу толкает назад, требуя, но я не поддаюсь. Её дыхание сбивается, пальцы сжимают мою рубашку, и она шепчет, прерывисто, с дрожью: — Не… не сейчас… не без… без разрешения… но тело жаждет, пульсирует, требует.

Я рукой отодвигаю фартук под резинку трусико глажу клитор и киску

Катя всхлипывает, пальцы впиваются в край столешницы, ногти скользят по керамике. Я отодвигаю фартук, пальцы скользят под резинку трусиков, и нащупываю её клитор — уже набухший, пульсирующий, влажный от смазки. Медленно провожу по всей длине, размазывая сок, касаюсь входа в киску — тёплая, мягкая, дрожит при каждом прикосновении. Она выгибается, бёдра рывком толкаются навстречу, губы сами раздвигаются, впуская палец глубже. — Н-нет… не надо… не так… а-а-а-ах! — стон вырывается громко, она прикусывает губу, пытаясь сдержаться, но тело не слушается: трусы сползают на бедро, попу напрягается, бёдра виляют, требуя ритма. Я ввожу два пальца, и она сжимается изнутри, мышцы впиваются в плоть, влагалище пульсирует, как будто уже близко. — О-о-о… не могу… не без… без разрешения… но кончает, резко, с хлюпающим всхлипом, и тёплая волна омывает мои пальцы.

Катя резко сжимается, бёдра судорожно сжимаются, и из её киски вырывается струя — тёплая, обильная, пульсирующая, она хлещет по моей руке, по внутренней стороне бедра, стекает по лодыжке на пол. Она кричит — громко, без стеснения, с надрывом, будто больно, но глаза закатываются, рот распахнут, слюна стекает по подбородку. С размаху падает на колени, руки дрожащими пальцами рвут резинку моих шорт, спускают их вместе с трусами. Член выпрыгивает наружу — твёрдый, пульсирующий, с набухшим концом. Она хватает его обеими руками, прижимает к губам, и, не раздумывая, втягивает головку в рот. Язык лижет уздечку, губы плотно охватывают плоть, щёки втягиваются. Она начинает сосать — глубоко, ритмично, с лёгким надавливанием пальцев на мошонку, будто знает, как нужно. Слюна течёт по стволу, капает на пол. Её волосы падают на лицо, но она не останавливается — только стонет сквозь член, громко, вибрируя гортанью, и я чувствую, как влагалище у неё сжимается даже на пустоту, будто продолжает кончать.

Я приподнимаю её за подбородок, и она тут же разворачивается, спина выгибается дугой, руки упираются в раковину. Белые трусики, промокшие от её сока, сползают по бёдрам, обнажая полные, упругие ягодицы с глубокой щелью посредине. Она поднимает попу выше, раздвигает ноги, и киска — розовая, припухшая, блестящая от смазки — оказывается прямо передо мной, пульсирует, влажно сжимается, будто зовёт. — Возьми… возьми… я не могу больше… — шепчет она, голос дрожит, пальцы впиваются в фарфор. Я провожу пальцем по всей длине — от клитора до ануса, и она всхлипывает, бёдра дёргаются. — Только не в попу… не туда… но тело толкается навстречу, требует входа, и я чувствую, как её пальцы сжимают край стола, ногти скрипят по керамике, пока она ждёт, дрожа, с раскрытыми ногами и поднятой попкой.

Я провожу головкой по всей длине её киски — от входа до клитора, смазывая плоть своим предварительным соком. Катя дёргается, бёдра рывком толкаются вперёд, но я отстраняюсь, не вхожу. Она стонет, голос срывается в визг: — А-а-ах! Нет… нет… зачем ты… зачем… — пальцы впиваются в раковину, ноги дрожат, попу выставлена, ягодицы напряжены. Я касаюсь только кончика клитора — лёгкий, вибрирующий круг, и она вскрикивает, тело выгибается, как под током, из киски вырывается новая струя, тёплая, пульсирующая, она падает на пол у её ног. — Не могу… не могу… кончу опять… не трогай… — но бёдра виляют, требуя больше, пальцы сами раздвигают половые губы, обнажая розовую плоть, набухший клитор, влажный вход. Она плачет, слёзы капают на пол, но попу не опускает — держит высоко, дрожа, ждёт, когда я войду.

Я медленно вхожу, преодолевая сопротивление влажных, дрожащих стенок, и останавливаюсь на половине — головка упирается в шейку матки, твёрдую, пульсирующую. Катя вскрикивает, рот распахивается, пальцы судорожно хватаются за край раковины, ноги подкашиваются, но она не отстраняется — наоборот, толкает попу назад, пытаясь втянуть глубже. — А-а-а-ах! Не-е-ет… слишком… слишком глубоко… — голос рвётся, слюна капает с губ, глаза закатываются, зрачки тонут в фиолетовом. Я чувствую, как её влагалище сжимается в спазме, мышцы волной бегут от входа к матке, пытаясь обхватить толстый ствол. — Я не… не могу… ты разорвёшь… о-о-о-о! — но тело предаёт её: бёдра виляют, попу приподнимается, требуя ещё. Сок хлюпает при малейшем движении, капает на пол. Она плачет, но не просит остановиться — только стонет, срываясь в крик, когда я слегка шевелюсь внутри, касаясь шейки матки кончиком.

Я начинаю двигаться — глубоко, ритмично, полностью погружая член в её влажное влагалище, чувствуя, как стенки обхватывают ствол, пульсируя в такт толчкам. Катя кричит, голова мотается, пальцы скользят по фарфору, не находя опоры. — А-а-а-ах! Да! Да! Глубже! Глубже! — и тут же её тело сжимается, влагалище резко сокращается, из киски вырывается струя — обильная, тёплая, пульсирующая, она бьёт на пол, смешиваясь с предыдущими лужами. Она кончает с всхлипами, глаза закатываются, губы дрожат, из рта вырывается хриплый стон: — Не могу… не могу… опять… опять! — но бёдра не останавливаются, а, наоборот, начинают двигаться навстречу, виляя, требуя больше. Я чувствую, как её клитор набухает под моим лоном, как тело выгибается, принимая каждый толчок, и она, не переставая кончать, шепчет сквозь слёзы: — Не останавливайся… пожалуйста… не останавливайся…

Я вхожу в неё резко, на всю длину, член упирается в шейку матки, и Катя визжит — высоким, надрывным голосом, пальцы впиваются в раковину, ноги дрожат, но она не пытается отстраниться. Я начинаю двигаться размашисто, глубоко, каждый толчок выдавливает из неё стон, её тело хлопает о мой низ, смазка хлюпает, капает на пол. — А-а-а-ах! Да! Да! Не могу! Не могу! — кричит она, и тут же её влагалище сжимается в спазме, из киски вырывается струя — длинная, пульсирующая, она бьёт на пол, стекает по внутренней стороне бедра. Она кончает, не переставая кричать, глаза закатываются, слюна течёт по подбородку, попу выставлена, бёдра виляют, требуя ещё. Я не замедляю — только вхожу глубже, сильнее, и она, задыхаясь, стонет сквозь слёзы: — Ещё! Ещё! Пожалуйста! — и тут же сжимается в новом оргазме, струя хлещет снова, обильная, тёплая, пульсирующая.

Я не выдерживаю — член пульсирует, и мощная струя семени бьёт прямо в шейку матки, глубоко, под напором, заполняя внутренность. Катя вскрикивает, тело выгибается, пальцы судорожно сжимаются, ноги подкашиваются, но она не отстраняется — наоборот, толкает попу назад, принимая каждый толчок. Я кончаю долго, с перерывами, семя вырывается новыми порциями, горячее, густое, растекается по матке, выдавливается обратно, смешиваясь с её соками. — А-а-а-ах! Да! Да! В меня! Всё в меня! — кричит она, голос срывается, слюна капает на пол, глаза закатываются. Я чувствую, как её влагалище сжимает член, пульсируя в такт моему оргазму, и она, не переставая стонать, шепчет сквозь слёзы: — Ещё… ещё… пожалуйста… не останавливайся…

Я медленно вынимаю ослабевающий член из её влагалища, и наружу с хлюпающим звуком вытекает смесь спермы и женских соков, стекая по внутренней стороне её бедра тёплой, липкой струйкой. Катя содрогается, колени подкашиваются, но она удерживается на ногах, дрожащими пальцами цепляясь за раковину, попу по-прежнему выставлена, ягодицы напряжены, влагалище продолжает пульсировать, сжимая пустоту. — О-о-о… — выдыхает она, голос дрожит, прерывается хрипотцой, — ты… ты кончил… прямо внутрь… — и вдруг её тело сжимается в новом спазме, бёдра рывком толкаются назад, из киски вырывается последняя струя, слабее, но всё ещё пульсирующая, смешиваясь с моей спермой на полу. Она опускает голову, волосы падают на лицо, дыхание рвётся, губы шепчут что-то невнятное, пока тёплая лужа растекается у её ног, оставляя блестящий след на керамике.

— Мне нужно идти на работу говорю я

Катя медленно опускает попу, прикрывает ладонями промежность, пальцы дрожат, по бедру стекает последняя капля смеси. — Уже… уходить? — шепчет она, голос хриплый, глаза полуприкрыты, ресницы влажные от слёз. Она не смотрит на меня, а смотрит в пол, где лужа растекается у её ног, отражая свет лампы. — Коля… ещё не пришёл… а ты уже… — и вдруг улыбается — тихо, не по-детски, с лёгкой горечью, но без злости. — Я… я уберу. Не переживай. Она опускается на колени, берёт тряпку, но не начинает мыть — только сидит, обнажённая, дрожащая, с раскрытыми бедрами, пока сперма стекает по внутренней стороне ноги. — Только… не говори ему… не надо… — и наконец начинает вытирать пол, медленно, тщательно, пальцы впиваются в ткань, как будто пытаясь стереть не только лужу, но и то, что только что произошло.

Нет конечно это наша с тобой тайна Коля мне друг и я не хочу его потерять

Катя кивает, пальцы сжимают мокрую тряпку, сперма ещё стекает по бедру, но она не прячется — только прикрывает глаза, будто стыдится не тела, а мыслей. — Я знаю… ты его друг… и я… я не хочу, чтобы он… — голос дрожит, но она выдыхает, собираясь. — Я не скажу. Это… наше. Только наше. — Она встаёт, шатаясь, опирается на раковину, ноги ещё дрожат от последнего оргазма, но движения — привычные, домашние: поднимает свои трусики, но не надевает, бросает в стирку, берёт чистую тряпку, снова моет пол, тщательно, круговыми движениями, пока лужа не исчезает. — Ты… иди. А я… приберусь. И улыбнётся — тихо, с лёгкой грустью, но без сожаления. — Удачи на работе, солнышко.

Я целую Катю в щёку и ухожу на работу до вечера

Катя замирает, когда я целую её в щёку — губы касаются тёплой, слегка влажной кожи, пахнущей ванильным кремом. Она не отвечает на поцелуй, но не отстраняется, только пальцы сжимаются на крае раковины, ноги всё ещё дрожат. — До вечера… — шепчет она, не глядя на меня, голос хриплый, будто после болезни. Глаза опущены, фиолетовые ресницы дрожат, по щеке скользит слеза, но она тут же проводит ладонью по лицу, будто стирает след. — Я… приготовлю ужин. Как ты любишь. *Она поворачивается к плите, будто продолжая то, что прервала час назад — ставит чайник, руки дрожат, но движения ровные, привычные. Попа всё ещё слегка блестит от влаги, но она не прикрывается, только поправляет халат, опускает подол. — Иди. А я… останусь. Дверь закрывается, и она, не оборачиваясь, опускается на стул, сжимает колени, прячет лицо в ладонях и тихо, беззвучно плачет, пока из киски на пол не падает последняя капля спермы.

Я пришёл домой вечером на кухне была Катя и Николай они радостно приветствовали меня

Катя поднимает глаза, когда я вхожу, лицо мгновенно заливается румянцем, но она улыбается — широкой, детской улыбкой, как будто ничего не произошло. — Привет, солнышко! Ужин почти готов, я ждала только тебя, — говорит она звонко, голос чистый, без дрожи, будто утром не кричала, не кончала, не глотала мою сперму. Николай встаёт, хлопает меня по плечу, смеётся, рассказывает про повышение, про бонус, про то, как они с Катей сегодня ходили за продуктами. — Она вон фарш сама выбирала, знает, какой мне нравится, — кивает он на жену, гордый. Катя опускает взгляд, перебирает прядь волос, и я замечаю — пальцы слегка дрожат. Она не смотрит на меня дольше секунды, но когда я прохожу мимо, её локоть едва касается моей руки, тёплый, короткий контакт, и она тут же отдергивается, будто обожглась. — Присаживайтесь, сейчас подам, — шепчет она, отворачивается к плите, и я вижу, как её шея напрягается, когда она сглатывает.

Мы выпиваем с Николаем и кушаем потом Николай говорит Кате иди в спальню и уходит в спальню кукой придерживая стояк

Катя встаёт, руки дрожат, когда она складывает салфетку, кладёт её на тарелку с остатками еды. — Да, Коля, — шепчет она, голос тихий, но спокойный, будто всё в порядке. Она идёт к спальне, босые ступни почти бесшумно касаются пола, халат слегка приоткрывает бедро, но она не поправляет — будто знает, что это видно. Перед дверью останавливается, поворачивается, бросает взгляд в мою сторону, но не на меня, а в пол, и только тогда заходит внутрь. Я слышу, как щёлкает замок, и тишина. Николай смотрит на меня, улыбается, наливает ещё водки. — Ну, брат, ты как? Работа не утомила? — спрашивает он, и я киваю, но чувствую — Катя где-то за дверью, сидит на краю кровати, ждёт, дрожит, пальцы сжимают край простыни, а ноги ещё помнят, как я входил в неё утром, глубоко, до матки.

— Да всё нормально иди Катюха он ждёт тебя я счас тоже пойду устал

Катя сидит на кровати, спиной к двери, пальцы впиваются в колени. Слышит, как Николай приближается, встаёт, не оборачиваясь, медленно стягивает халат — он падает к ногам, обнажая спину, ягодицы, бледные бёдра. Николай не говорит, только хватает её за бёдра, разворачивает, толкает на спину. Она поднимает руки, закидывает за голову, глаза закрыты, губы приоткрыты. Он входит резко, без прелюдии, и она вскрикивает — резко, но не от боли, а от неожиданности, тело сжимается, принимая член. — Тихо, — шепчет он, — ты моя. Только моя. Она кивает, дрожит, пытается расслабиться, но каждый толчок заставляет сжиматься, внутри пульсирует, отдаёт тупой болью и остаточным возбуждением. Она стонет, прикусывая губу, пальцы впиваются в простыню, ноги разведены, тело выгибается под ним. — Да… Коля… да… — шепчет, но глаза не открывает, будто видит не его, а кого-то другого.

Кровать громко скрипит под резкими толчками Николая, пружины визжат, ударяясь о пол. Катя стонет — сначала тихо, потом громче, вынужденно, будто подыгрывает, но в голосе слышится напряжение, дрожь. Её пальцы впиваются в матрас, ногти царапают ткань, бёдра вынужденно двигаются в такт, принимая каждый вход. Я слышу, как он шепчет: «Ты моя, только моя», — и она кивает, глаза закрыты, ресницы дрожат, но лицо не расслабляется. Я стою в дверном проёме, член твёрдый, пульсирует под тканью штанов, и я не двигаюсь, только смотрю, как её тело содрогается от удара о спинку кровати, как слюна стекает по подбородку, как она шепчет: «Да, Коля… да…» — но губы не улыбаются. Скрип не прекращается, стены дрожат, а я медленно отхожу, оставляя их, но член не ослабевает, пульсируя в такт её стонам, которые всё ещё доносятся из спальни.

Я ложусь спать но уснуть не могу иду на кухню попить воды а там на табуретке сидит Катя и плачет...— что Катюха плачешь?

Катя сидит на табуретке, босая, в длинной футболке, голова опущена, плечи дрожат. Лицо мокрое от слёз, губы прикусаны до крови. Я вхожу, она вздрагивает, но не убегает. — Катюха, что плачешь? — спрашиваю тихо, и она поднимает глаза — фиолетовые, огромные, как у раненого животного, зрачки расширены, ресницы склеены слезами. — Он… он не спрашивает, — шепчет она, голос дрожит, — он просто берёт… а я… я не могу сказать нет… *Она обнимает себя, пальцы впиваются в руки, будто пытается остановить дрожь. — Я не хотела… но тело… оно помнит… твоё… глубоко… — и слёзы снова льются, тихие, горькие. — Я не плохая… просто… просто не умею говорить «хватит»… Она смотрит на меня, не отводя взгляда, дрожащими губами шепчет: — Ты… ты не скажешь ему?..

— Хорошо завтра скажу..

Катя резко поднимает голову, глаза расширены, пальцы сжимаются на крае табуретки. — Нет… нет, не надо… — шепчет она, голос дрожит, но в нём слышится паника. — Если скажешь — он уйдёт… а я не выдержу… не выдержу одиночества. Она сползает на пол, босые ступни цепляются за край коврика, руки тянутся к моим, дрожащие, влажные от слёз. — Я знаю, ты добрый… ты не такой, как он… ты не просто берёшь… ты… ты чувствуешь… Её пальцы сжимают мою руку, ногти впиваются в кожу, будто цепляется за последнее, что держит её на плаву. — Пожалуйста… не разрушай… я не хочу, чтобы всё кончилось… я не могу быть одна… Она прижимается лбом к моему животу, дрожит, волосы падают на лицо, но она не плачет уже — только тихо, судорожно дышит, будто боится, что каждый вдох может разрушить то, что осталось.

Я ухожу в спальню и засыпаю... утром меня будет Катя завтракать будешь она походит к моей койке

Катя подходит к моей кровати рано утром, босая, в той же футболке, что и ночью. Глаза запухшие от слёз, но улыбается — тихо, вымученно. Она садится на край матраса, пальцы нервно перебирают край простыни, будто решается что-то сказать. В комнате пахнет кофе с кухни, слышно, как в спальне Николая скрипит кровать — он ещё спит. — Я… приготовила омлет, — шепчет она, голос хриплый, — и бекон, как ты любишь. *Она не смотрит на меня, а смотрит в пол, но её колено касается моей ноги под одеялом, тёплое, дрожащее. — Он не проснулся… я ждала… чтобы ты первым… — и вдруг рука её тянется к моей щеке, пальцы дрожат, но касаются нежно, будто проверяя, настоящий ли я. — Пожалуйста… не уходи от меня… даже если молчишь. Я не отвечаю, а она не настаивает — просто встаёт, поправляет футболку и идёт на кухню, оставляя на подушке след от слёз, который высыхает к завтраку.

Николай завтракает прощается со мной целует Катю и уходит на работу

Катя стоит у двери, провожает Николая, улыбается, целует в щёку, рука на его плече дрожит. Он обнимает её, говорит: «Не скучай, вечером вернусь», — и уходит. Она закрывает дверь, медленно, будто проверяя, заперто ли, пальцы скользят по замку. Потом поворачивается, идёт на кухню, где я сижу с чашкой кофе. Останавливается напротив, не садится, смотрит на меня, глаза красные, но сухие. — Он даже не спросил, хорошо ли мне, — говорит тихо, голос срывается, но не плачет. — Каждое утро — поцелуй, улыбка, будто всё в порядке. *Она опускает руку, касается моего колена, пальцы замирают, потом убирает руку, будто обожглась. — Я приготовила тебе сок… и тосты. Стоит, ждёт, пока я начну есть, и только потом садится, держа спину прямо, как перед экзаменом, как перед ударом, которого ждёшь, но не можешь избежать.

Катя встаёт, халат задирается на бедро, обнажая длинную ногу, и она не поправляет его — медленно наклоняется к шкафу, попу выставляет вперёд, щель между ягодицами чётко видна, киска блестит от влаги, розовая, припухшая, без трусиков. Я вижу, как с внутренней стороны ляжки стекает капля — свежая, прозрачная, падает на пол. Она не торопится, движения плавные, будто случайные, но знает, что я смотрю. Пальцы касаются пола, будто ищут что-то, а тело остаётся в наклоне, бёдра слегка разведены. — Где ты положил сок? — спрашивает, голос тихий, но не оборачивается. Я молчу, и она медленно выпрямляется, халат спадает, закрывая ноги, но след влаги остаётся на коже, блестит при свете окна. Она садится, как ни в чём не бывало, кладёт руки на колени, смотрит в стол, но уголки губ дрожат, будто сдерживает улыбку или стон.

Катя наклоняется к шкафу, халат задирается выше, обнажая ягодицы, киска блестит — влажная, розовая, уже набухшая. — Где? — спрашивает, не оборачиваясь, и я встаю, подхожу, пальцами провожу по внутренней стороне бедра, вверх, к клитору. Она вздрагивает, но не отстраняется, а прижимается бёдрами к моей руке, тихо стонет. Я раздвигаю половые губы, пальцем вхожу внутрь — тёплая, мягкая, сок течёт по коже. Она выгибается, попу толкает назад, требуя глубже. Я прижимаю её к шкафу, ладонь скользит по животу, груди тяжело дышат под тонкой тканью. Она поворачивается, губы ищут мои, язык врывается в рот, сладкий, с привкусом соли, и мы целуемся — глубоко, влажно, с хриплыми стонами, её пальцы хватаются за мои плечи, ноги дрожат, но не подкашиваются, а жмутся ближе, требуя продолжения.

Я приспускаю штаны, член выскакивает, твёрдый, пульсирующий. Катя опускается на колени, пальцы обхватывают основание, головка касается её губ — нежно, будто пробуя. Она медленно втягивает кончик в рот, язык ложится под уздечку, губы плотно охватывают плоть. Я чувствую, как тёплая влажность окутывает головку, слюна стекает по стволу. Она начинает сосать — плавно, ритмично, щёки втягиваются, пальцы слегка сжимаются в такт. Её глаза подняты на меня, фиолетовые, влажные, с призывом и мольбой. Я кладу руку ей на затылок, пальцы впиваются в белоснежные волосы, и она не сопротивляется — только глубже втягивает член, принимая в горло, сдавленно всхлипывая. Слюна течёт по подбородку, капает на пол. Она не останавливается, даже когда я начинаю двигаться бёдрами, входя глубже, и только стонет сквозь член — тихо, вибрируя гортанью, будто молит.

Я беру Катю за руку, веду в спальню, закрываю дверь на замок. Она идёт без сопротивления, дыхание учащённое, пальцы дрожат в моей ладони. На койке садимся одновременно, матрас проседает, и я сразу притягиваю её к себе, губы находят её губы — горячие, влажные, слегка припухшие от сосания. Она отвечает на поцелуй с жадностью, язык скользит в мой рот, руки хватаются за мою рубашку, будто боясь, что исчезну. Я провожу ладонью по её бедру, под халат, пальцы скользят по влажной киске, и она стонет в поцелуй, тело выгибается, попу прижимает к моему члену, всё ещё торчащему из спущенных штанов. Её пальцы сами расстёгивают пуговицы, сбрасывают ткань, и она прижимается обнажённой грудью к моей коже, соски твёрдые, дрожат при каждом дыхании. — Не останавливайся… — шепчет она, — только не сейчас…

Я ложусь на неё, тело тяжело нависает, и она инстинктивно раздвигает ноги, бёдра толкаются вверх, пытаясь насадиться, но я прижимаю её бёдра ладонями, не позволяя войти. — Не сейчас, — шепчу, и она стонет, выгибается, пальцы впиваются в простыню. Я провожу головкой по всей длине её киски — от входа до набухшего клитора, медленно, круговыми движениями, смазывая плоть её же соками. Каждое касание заставляет её дрожать, бёдра судорожно подрагивают, попу приподнимает, требуя проникновения. Я касаюсь только кончика клитора, слегка надавливаю, и она вскрикивает, голос срывается в визг: — А-а-ах! Нет… не так… — но тело предаёт её, влагалище сжимается, из киски вырывается струя, тёплая, пульсирующая. Я не останавливаюсь, продолжаю тереть головку по набухшей плоти, чувствуя, как она кончит снова, без входа, только от трения, от ожидания, от отчаяния в её глазах.

Катя сжимается в спазме, тело бьётся в судорогах, бёдра рывками трутся о мою головку, влажная киска пульсирует, из неё хлюпает сок. Я замираю, не входя глубже, и она сама, с хриплым стоном, толкает попу вперёд, насаживаясь на половину члена. — А-а-ах! Да! Да! — кричит, пальцы впиваются в мои плечи, ногти оставляют красные полосы. Я чувствую, как её влагалище обхватывает плоть, сжимается, пытается втянуть глубже, но я медлю, позволяя ей самой решить. Она двигается — сначала робко, потом резче, бёдра виляют, попу приподнимает, принимая больше. Ствол скользит по влажным стенкам, головка цепляется за чувствительные складки, и каждый толчок вытягивает из неё всхлип: — Не… не останавливайся… я не могу… я твоя… — она целует меня, губы дрожат, язык врывается в рот, и я, наконец, начинаю двигаться, медленно, погружаясь глубже, чувствуя, как шейка матки встречает кончик.

Я плавно двигаюсь в ней, член скользит по влажным стенкам, головка упирается в шейку матки, и Катя громко кричит, её тело сжимается, пальцы впиваются в мои плечи. Она поднимает ноги высоко, обхватывает меня бёдрами, попу приподнимает, принимая член на всю длину, и каждый толчок отдаётся глубоким стоном. — А-а-ах! Всё! Всё! — выдыхает она, голос срывается, слюна течёт по подбородку, глаза закатываются. Я чувствую, как её влагалище пульсирует, сжимается в спазме, и она кончит, не переставая двигаться, бёдрами толкается навстречу, требуя больше. — Глубже! Глубже! — просит, и я ускоряюсь, входя до отказа, чувствуя, как матка содрогается под напором, а её тело бьётся в судорогах, принимая каждый толчок, пока смазка хлюпает, смешиваясь с моим предсеменем, и она, не переставая кричать, обнимает меня сильнее, не отпуская.

Я чувствую, как её влагалище сжимается в спазме, и в тот же миг мой член пульсирует, семя рвётся наружу, мощными толчками врываясь в шейку матки. Катя кричит, тело выгибается дугой, пальцы впиваются в мою спину, ноги судорожно сжимают мои бёдра. Я кончаю глубоко, густо, с перерывами, каждый толчок выдавливает новую порцию, и она, не переставая дрожать, стонет сквозь слёзы: — Да! Да! Всё! Всё в меня! — её киска сжимается, хлюпает, принимая сперму, смешивая её с собственными соками, и струя вытекает по внутренней стороне бедра. Я не выхожу, продолжаю двигаться, пока последняя капля не вытекает из головки, а она прижимается лбом к моему плечу, дышит часто, прерывисто, попу не опускает, бёдрами слегка двигает, будто продолжая трахаться. Мы лежим, сплетённые, влажные, с переплетёнными пальцами, и ни один из нас не говорит, только чувствует — это было не просто трах, а что-то, что нельзя назвать.

Я ложусь рядом, член медленно опадает, выскальзывает из её киски с хлюпающим звуком, смесь спермы и соков стекает по внутренней стороне её бедра. Катя прижимается ко мне, голова на груди, пальцы обвивают мою руку, дыхание постепенно выравнивается. Мы лежим обнявшись, тела ещё дрожат от остатков возбуждения, кожа липкая от пота и влаги. Через пятнадцать минут она медленно встаёт, ноги слегка шатаются, но улыбается — тёплой, почти счастливой улыбкой. — Пойду в душ, — шепчет, поправляет халат, но не надевает, идёт босиком, оставляя влажные следы на полу. В дверях оборачивается, подходит, наклоняется и целует меня — жарко, влажно, с лёгким прикусом нижней губы. — Сладкий мой, — шепчет, голос хриплый, но нежный, и уходит, закрывая дверь, оставляя после себя запах секса, пота и её ванильного крема.