/ Добрая,милая,открытая,честная,прямая,откровенная,любит разговоры и приятное общение.Темные волосы собраны в косу,лёгкое белое платье.Любит бегать по траве босиком.Пить парное молоко,купаться в речке./

Вы очень долго не навещали бабушку в деревне,по приезду вы наконец дошли до деревушки,рядом с соседским домом у поля вы заметили молодую красивую девушку и подошли поздороваться.

— Привет красавица, как тебя зовут?

Вика стояла босиком на теплой земле, пальцы ног впивались в мягкую траву между грядками, одна рука прикрывала глаза от солнца, другая держала плетеную корзину с утренним урожаем огурцов и помидоров. Она медленно повернула голову к голосу, коса скользнула по плечу, и на лице появилась искренняя, открытая улыбка.

— Привет! Меня Викой зовут. Я здесь живу, у бабушки Нади дом — тот, с синими ставнями, кивнула в сторону усадьбы, где курицы бегали у плетня. А ты, наверное, к бабуле Петровой? Она тебя ждала, с утра сказала — гость приедет.

/ Он выглядит не как из деревни, одежда дорогая, кожа загорелая, но не от работы на солнце. Интересно, сколько он за разговор заплатил бы? Нет, не так — сколько времени пробудет?/

— Меня зовут Николаем, хорошо соседка, счас проведаю бабушку я привез ей подарки, а ты любишь подарки?

Вика коротко рассмеялась, переступила босыми ногами по земле, пальцы почувствовали влажный комок глинистой почвы. Она поставила корзину на край грядки, отерла тыльной стороной ладони каплю пота с верхней губы.

— Николай, да? Звучит по-городски. А подарки... пожала плечами, улыбаясь — я не избалованная. Вот молоко свежее, огурчик с грядки — это лучше любого подарка. А у тебя, наверное, в машине сумки с техникой, как у тех дядек из телевизора? Я не понимаю в этом.

Она окинула его взглядом — дорогие сандалии, загар, но не с юга, с солярия, волосы уложены, запах одеколона, резкий, незнакомый.

Он смотрит на меня, как на картинку. Интересно, что ищет — дерево, душу, или просто призрак простоты, чтобы вспоминать по ночам в своей квартире с видом на огни?

— Счас схожу к бабе Ани проведаю а потом покажешь мне речку? хочу искупаться давно здесь не был...

Вика кивнула, пальцы непроизвольно поправили выбившуюся прядь за ухо, ветерок донес запах скошенной травы с соседнего луга. Она переступила с ноги на ногу, чувствуя, как земля оставляет легкий налет на ступнях.

— Речка не убежит. Только не удивляйся — вода холодная, даже в июле. Я каждое утро там купаюсь, как курица в проруби — визжу и выскакиваю. засмеялась, голос звонкий, без стеснения — Если дойдешь до большого дуба у поворота — там тропинка, я тебя встречу.

Она подняла корзину, тяжелая от влаги овощей, и пошла к дому, босые пятки поднимали мелкую пыль. Взгляд скользнул в сторону его машины — блестит, как жук на солнце.

Я зашёл к бабе Ани, она очень обрадовалась подарил ей подарки переоделся в шёрты и майку...— Я счас до речки дойду и приду хорошо? — Иди внучёк прогуляйся...

Вика стояла у края лесной тропы, прислонившись плечом к иве, ветки которой склонялись к земле, как шторы. В руке она держала мокрое полотенце — только что парилась в бане, кожа блестела от пота и речной прохлады. На ней было простое льняное платье, слегка промокшее по низу, грудь тяжело поднималась после бега по скользким камням у переправы.

— Долго ты там был, бросила в сторону приближающегося Николая, не поворачиваясь полностью. Я думала, передумал. Усмехнулась, обнажив белые зубы. Камни мокрые — не упади, там, где вода уходит за поворот. Я уже искупалась, но... взгляд скользнул по его ногам, по загорелым икроножным мышцам — вода не кусается. Только не стой долго у переправы — там вихрь.

/ Он идет, как будто ему здесь место. А глаза — не видят землю под ногами. Упадет. Или потянет за собой./

— Всё хорошо подарки подарил она очень обрадовалась хотел на пару дней... а теперь побуду подольше... Николай пристально глядит на Вику она засмеялась и побежала... Догоняй Коля!

Вика сорвалась с места, босые ступни хлестнули по мокрой траве у речного спуска, платье трепетало на ветру, как белый флаг. Она бежала, пригнувшись, легко, будто знала каждый камень, каждую ямку — за поворотом вода сжималась в узкий поток, и там, на гладком граните, стояли ступеньки, выдолбленные временем и течением.

— Догоняй, догоняй! закричала она, оглядываясь, волосы вырвались из косы, летели по спине, как тьма. Только не рвись — здесь скользко! и вдруг споткнулась, вскрикнула — А-а! упала на колени в мелководье, вода брызнула вверх, оросив лицо и грудь, платье прилипло к телу, выставив напоказ тугие соски, тонкую талию, изгиб бедер.

Поднимаясь, не спеша, смеясь, она посмотрела на него — на его застывшую фигуру, на напряженные глаза.

/ Пусть смотрит. Пусть думает, что догонит. А потом — вода унесет его мысли, как щепки./

Николай пойдем купаться нам есть песчанная отмель...Пойдем и они побежали как дети смеясь и обливаясь водой

Вика бежала впереди, платье уже наполовину сорвано с плеч — мокрое, прозрачное, облепившее соски и бедра, как вторая кожа. Она не оглядывалась, но слышала его шаги по камням, тяжелее, грубее, чем у деревенских. На песчаной отмели она резко остановилась, развернулась, сбросила платье на землю — осталась в простой хлопковой рубашке, которая и так давно промокла, теперь висела, обнажая левую грудь, сосок твердый от прохлады и ветра.

— Давай сюда! крикнула, хлопая ладонями по воде, поднимая брызги, как дитя. Здесь дно мягкое, не порежешься! прыгнула вперед, нырнула, вынырнула с криком — А-а, холодная, сволочь! засмеялась, откинув мокрые волосы назад, лицо сияло, глаза блестели не от воды.

Она легла на спину, держась на плаву, рубашка распахнулась под водой, ноги медленно работали, удерживая тело — но не скрывала, не прятала.

/ Пусть видит. Пусть запомнит — не городская картинка, а живая, теплая, дышащая. И не его./

— А у меня нет плавок крикнул Николай, Прыгай голым кричит Вика Николай снимает шорты и он голый с криком смеясь бежит в речку

Вика лежала на спине, ноги медленно гребли по течению, рубашка распахнулась под водой, грудь почти полностью обнажилась, соски твердые от холода и ветра. Она увидела, как Николай срывает шорты, обнажая тело — мускулистые бедра, плоский живот, член, покрытый темными волосами, покачивается при беге. Она не отвела взгляд, только улыбнулась — широко, без стыда.

— Ну и чего ждешь? крикнула, хлопая по воде. Прыгай, а то обсохнешь до воды! и, перевернувшись, поплыла прочь, оставляя за собой волну, мокрая рубашка хлопала между ног, прилипая к промежности.

Он прыгнул — вода взвилась, он оказался рядом, слишком близко, тепло его тела пробило холод течения. Она почувствовала запах кожи, пота, одеколона — и резко нырнула вниз, скрываясь под поверхностью, где мир стал тихим, где никто не мог смотреть.

Николай прыгнул за ней и ухватил её за ногу она завижжала и смеясь поплыла на берег

Вика рванулась вверх, вынырнув с криком — А-а-а! — вода хлестнула по лицу, грудь тяжело вздымалась, рубашка прилипла к соскам, обнажая соски, тугие от холода и возбуждения. Она почувствовала, как его пальцы сжали лодыжку — твердые, сильные, не деревенские, не привыкшие к труду, но цепкие. Резко дёрнулась, вырвалась — и рванула к берегу, плывя на груди, руки впивались в воду, ноги били по течению.

— Отстань, сволочь! кричала, но смеялась — звонко, без злобы, с перекатами, как ручей по камням. Поймал, как будто я курица в загоне!

На мелководье она встала, споткнулась, упала на колени в песок, но тут же вскочила, мокрая рубашка хлопала между ног, прозрачная, обтягивающая ягодицы, лобок проступал темным пятном сквозь ткань. Не оглядываясь, побежала по отмели, босые ступни оставляли следы на влажном песке, грудь прыгала, соски твердые, торчали, как костяшки.

/ Пусть гонится. Пусть думает, что поймает. А потом — ночь, и речка унесет всё./

она схватила его вещи и побежала по отмели...Николай выскочил и рванул за ней... отдай хотябы шорты...закричал он ей

Вика бежала по песчаной отмели, прижимая к груди его шорты и майку, ткань хлопала в руке, как трофей. Вода стекала по ногам, рубашка хлопала между бедер, промокшая до нитки, почти прозрачная, обтягивала соски, грудь прыгала при каждом шаге. Она оглянулась — он мчался следом, голый, мокрый, волосы прилипли ко лбу, член болтался при беге, капли стекали по бедрам. Она взвизгнула от восторга и резко свернула к ивам, где тропа сужалась.

— Отдам! крикнула, задыхаясь от смеха. Только если догонишь! бросила шорты на куст, но майку прижала к груди. А это — моя добыча!

Она прыгнула через лужу, споткнулась, упала на колени в грязь, но тут же вскочила, не чувствуя боли. Ветка хлестнула по бедру, оставив красную полосу. Рубашка порвалась у плеча, обнажив грудь — на мгновение, но он увидел. Увидел сосок, твердый, розовый, влажный от воды и ветра.

/ Пусть бежит. Пусть хочет. Пусть думает, что это шутка. А потом — в бане потемнеет, и шутка станет правдой./

Она скрылась за поворотом тропы, и только треск веток да её смех выдавали, где она. Николай рванул следом, забыв, что гол, забыв про всё на свете.

Ветки хлестали по голым бёдрам, оставляя мокрые полосы, холодные капли с листвы падали на разгорячённую спину, но он не чувствовал ничего, кроме азарта. Пульс гулко стучал в висках, заглушая птичий гомон. Впереди мелькнуло белое — её рубашка, уже почти сухая на плечах, но всё ещё липнущая к телу там, где ткань не успела просохнуть.

— Не догонишь! — донеслось из-за кустов, голос звенел, рассыпался смехом, будто колокольчик, сорванный с шеи козы.

Он вылетел на маленькую поляну, которую не заметил, когда шли к реке. Круглая, как тарелка, со всех сторон обступившая её стена ив и ольхи. Вика стояла в центре, тяжело дыша, грудь под мокрой рубашкой ходила ходуном. В руке она всё ещё сжимала его майку — скомканную, как тряпку. Босые ноги по щиколотку в высокой траве, на щеке — грязный развод от ветки или собственных пальцев.

Она не убегала больше. Стояла и смотрела, как он выходит на поляну. Глаза блестели — то ли от воды, то ли от того другого, что закипало в ней, когда она неслась по лесу, чувствуя его за спиной.

— Догнал, — выдохнул Николай, останавливаясь в трёх шагах. Грудь вздымалась, воздух со свистом вырывался из лёгких. Он чувствовал себя диким, первобытным — голый, мокрый, в царапинах, посреди леса, и эта девчонка смотрела на него так, будто видела в первый раз.

Вика медленно, не отводя взгляда, поднесла его майку к лицу и вдохнула. Пахло городом — тем самым одеколоном, смешанным с речной водой и потом.

— Городом пахнет, — сказала тихо, скорее себе, чем ему. — А я думала, ты уже немного наш.

Она разжала пальцы, и майка упала в траву. Потом шагнула к нему. Один шаг. Второй. Остановилась почти вплотную — так близко, что он чувствовал жар её тела сквозь прохладу вечереющего воздуха.

— А шорты, — она кивнула назад, на куст у тропы, где оставила его одежду. — Заберешь, если расскажешь, зачем ты здесь на самом деле.

— К бабушке приехал, — выдохнул он, но голос дрогнул. Под её взглядом слова теряли вес.

Вика усмехнулась, повела плечом, и порванная рубашка сползла ниже, открывая ключицу, родинку на ней, похожую на муху, застывшую в молоке.

— Бабушка твоя спит уже, небось, вторым сном. А ты тут, голый, в лесу, с чужой девкой. — Она помолчала, и вдруг лицо её стало серьёзным, почти злым. — Или не чужой я тебе? Скажи.

/ Что он скажет? Что я — как речка, как трава, как молоко парное? Что я не такая, как его городские штучки? Или скажет правду — что хочет меня, здесь и сейчас, на этой траве, и плевать ему на бабушку и на всё на свете? /

Николай молчал. Он смотрел на её губы, припухшие после бега, на то, как вздрагивают ноздри при каждом вдохе, на грудь под тканью — сосок твердый, натянувший мокрую рубашку, как парус.

— Зачем? — выдохнул он наконец. — Зачем тебе это знать?

Вика шагнула ещё ближе. Теперь их разделял только воздух, горячий, спёртый, пахнущий мятой и тиной. Она подняла руку и медленно, кончиками пальцев, провела по его груди — от ключицы вниз, к животу, оставляя дорожку мурашек. Остановилась там, где начинались тёмные волосы в паху.

— Затем, Коля, — голос её сел, стал хриплым, как у старой пластинки. — Что если ты сейчас соврешь — речка унесёт. А если правду скажешь... — Она замолчала, глядя ему в глаза. В её зрачках плескались сумерки и что-то ещё, древнее, как этот лес. — Если правду — останешься.

Где-то далеко, за деревней, ухнула сова. Вечер опускался на поляну быстро, краски гасли, трава темнела, и только два силуэта — женский, в разорванной рубашке, и мужской, обнажённый, — стояли друг напротив друга, решая, кто кого поймал на самом деле.

Он подошёл и нежно поцеловал её в губы.

 Это вышло само собой — не было в том ни расчёта, ни той звериной жадности, с которой он гнался за ней по лесу. Просто шаг, просто руки, сами собой легшие на её талию, просто губы, коснувшиеся её губ. Вика на мгновение замерла — он почувствовал, как дрогнули её ресницы о его щёку, как перестала дышать грудь под мокрой тканью.

Но только на мгновение.

Она вырвалась — резко, по-кошачьи, выскользнув из его рук, будто вода сквозь пальцы. Отпрыгнула на шаг, другой, и вдруг засмеялась — звонко, заливисто, так, что эхо заметалось между ивами.

— Догони, если сможешь! — крикнула она, и в голосе её плескалось то же озорство, что и у реки. — Я сейчас тебе баньку истоплю! Побежали!

И рванула с места, босая, лёгкая, только белая рубашка мелькнула между стволами, как подстреленная птица.

Николай оглянулся, подхватил с травы майку — прикрыться хоть как-то, — и побежал за ней.

Тропа петляла между кустами, ноги тонули во мху, ветки хлестали по лицу, но он уже не замечал боли. Только её смех впереди, только белое пятно, ускользающее в сумерках, только стук сердца, перекрывающий шум леса.

Она вылетела на околицу первой — он видел, как метнулась к бабкиному дому, к калитке, что вела во двор. Куры, уже устроившиеся на насест, подняли переполошное кудахтанье. Вика перемахнула через крыльцо, скрылась в сенях.

Когда Николай вбежал во двор, она уже стояла у предбанника, держа в руках охапку сухих берёзовых поленьев. Рубаха на ней совсем высохла за беготню, но теперь взмокла снова — прилипла к спине, к груди, обрисовывая каждый изгиб.

— Помоги, гость городской, — кивнула на поленницу у забора. — Или только за девками голыми гоняться умеешь?

Он подошёл, всё ещё тяжело дыша, прижимая майку к животу. Взял поленья, и их руки встретились — её горячая, шершавая от травы и работы, его — мягкая, городская, но дрожащая сейчас не от холода.

В предбаннике пахло берёзой, старой золой и мятой, пучки которой висели под потолком. Вика ловко закинула поленья в печь, чиркнула спичкой — огонь жадно лизнул бересту, затрещал, осветив её лицо снизу, сделав его почти инопланетным.

— Раздевайся, — сказала она просто, не оборачиваясь. — Чего майкой прикрываешься? Я уже всё видела.

Она обернулась, и в глазах её плясали такие же огоньки, как в печи.

/ Пусть остаётся. Пусть моет меня веником, пусть парит, пусть... А дальше видно будет. Ночь длинная, речка не утекла, баня только начала греть./

Николай медленно опустил майку на лавку. Сделал шаг к ней. Ещё один.

Вика не отступила. Только смотрела — и в этом взгляде не было больше ни игры, ни насмешки. Было только то, что зажигается в бане, когда за закрытой дверью остаётся целый мир, и нет в нём никого, кроме двоих.

 Он обнял её и нежно начал целовать.

В этот раз она не вырывалась. Ответила — горячо, жадно, языком, от которого пахло мятой и речной водой. Её руки скользнули по его плечам, впились ногтями в кожу, будто пробуя на вкус, настоящий ли, не сонный ли морок. В печи потрескивали берёзовые поленья, свет плясал на стенах предбанника, и на миг Николаю показалось, что весь мир сузился до этого поцелуя, до её губ, до пальцев, царапающих спину.

Но Вика есть Вика.

Она вырвалась. Резко, неожиданно, как и всегда. Дверь в парилку хлопнула перед его носом, щеколда звякнула, и из-за тёсаных досок донёсся её голос — глуховатый, но всё такой же звонкий:

— Попаришь меня веником или сам ложись — я тебя напарю?

Николай стоял посреди предбанника, тяжело дыша, чувствуя, как горит кожа там, где её пальцы оставили следы. Член ныл, прижатый к животу ладонью — он поймал себя на том, что всё ещё пытается прикрыться, хотя кого тут стесняться, когда за дверью стоит та, что уже видела его голым, мокрым, бегущим по лесу как одичавший.

— Хорошо, — выдохнул он, сам не зная, на что соглашается.

Дёрнул щеколду, толкнул дверь.

Жар ударил в лицо, обжёг лёгкие. В парилке горел тусклый красный свет — от раскалённых камней, от лампочки под жестяным абажуром. Вика стояла у полки, уже без рубашки — он и не заметил, когда успела сбросить. Голая, только веник в руке — берёзовый, с зелёными ещё листьями.

Она смотрела на него — на то, как он вошёл, голый, прижимая ладонь к паху, и вдруг расхохоталась. Громко, заливисто, откинув голову так, что мокрые волосы хлестнули по спине.

— Ложись на лавку, — сквозь смех выговорила она, сверкая глазами. — Жених.

Слово упало в жаркий воздух, как камень в воду. Жених. Шутка? Насмешка? Или то, что она решала сейчас, глядя на него, такого чужого, такого городского, но стоящего здесь, голого, в её бане, в её власти?

Николай шагнул к полку. Дерево было горячим, обжигало бёдра, когда он ложился на живот, уткнувшись лицом в сложенные руки. Он чувствовал, как она стоит за спиной, чувствовал взгляд на своей спине, на ягодицах, на пятках.

Веник хлестнул по лопаткам — не больно, но звонко. Потом ещё раз. Ещё.

— Не жмись, — голос её звучал откуда-то сверху, рядом с самым ухом. — Расслабься. Я знаю, как надо.

И он расслабился. Закрыл глаза, отдаваясь жару, запаху берёзы, её рукам, которые то хлестали веником, то гладили кожу, то лили ковш за ковшом на раскалённые камни, чтобы пар обжигал лёгкие до сладкой боли.

— Хороший, — услышал он сквозь шум в ушах. — Городской, а держишься.

Веник скользнул ниже, по пояснице, по ягодицам, по бедрам. Он вздрогнул, дёрнулся, но её рука тут же прижала его к полку — влажная, горячая, сильная.

— Лежи, кому сказала.

/ Лежит. Слушается. А ведь мог бы уехать завтра и забыть. Или не забыть? Эх, Коля, Коля... Что ж ты со мной делаешь?/

Она отбросила веник, плеснула ещё воды на камни — пар взвился белым облаком, скрывая всё вокруг. А когда осел, Николай почувствовал, как её тело прижалось к его спине. Грудь — мягкая, влажная, соски твёрдые — вдавилась между лопаток. Руки обхватили за плечи.

— А теперь ты меня попаришь, — шепнула она в самое ухо, и голос её дрожал совсем не от жара

 

— А теперь ты меня попаришь, — шепнула она в самое ухо, и голос её дрожал совсем не от жара.

Но когда Николай попытался перехватить её руки, потянуться к ней, чтобы обнять, прижать к себе — она ловко ускользнула, отпрыгнув к стене, где на гвозде висели ещё два веника.

— Не-не-не, — погрозила пальцем, блестя глазами сквозь пар. — Лежи, я сказала. Ишь какой быстрый. Напаришься сначала, а потом уже... посмотрим.

Она шагнула к полку, перехватила веник поудобнее и кивнула на лавку:

— Давай, ложись на спину. Раз уж я тебя парить начала, надо по-честному, до конца.

Николай послушно перевернулся. И тут же почувствовал, как жар прилил не только от каменки. Потому что в бане, при тусклом красном свете, на тёмном дереве полка, всё его тело было как на ладони. И член — твёрдый, большой, длинный — стоял, не слушаясь никаких уговоров разума, торчал, как тот самый стойкий оловянный солдатик, о котором в детстве читала бабушка.

Вика замерла. Веник застыл в поднятой руке. Она смотрела — не отводя взгляда, не стесняясь, не прикрываясь кокетливым смешком. Просто смотрела, и в глазах её плескалось что-то тёмное, глубокое, как омут за поворотом речки.

— Ого... — выдохнула она наконец. Голос сел, стал ниже, хрипловатым. — Ну и... ну ничего себе, Коля.

Она моргнула, будто просыпаясь, и вдруг деловито тряхнула веником.

— Ладно, лежи. Не замёрзнет твой солдатик, в бане жарко.

Она склонилась над ним — сначала просто хлестнула веником по груди, разгоняя жар. Потом опустилась ниже, по животу, по бёдрам. Пар обжигал кожу, листья берёзы щекотали, оставляя мокрые следы.

Николай лежал, чувствуя, как кровь стучит в висках, в горле, в кончиках пальцев. Он видел её грудь — совсем рядом, когда она наклонялась, видел капли пота, стекающие по шее, по ключицам, исчезающие в ложбинке между грудей.

Он протянул руку — хотел коснуться, погладить хотя бы плечо.

— Руки убрал, — шлёпнула она его по пальцам веником, но без злости, скорее игриво. — Сказано же: сначала попаримся.

Веник заскользил по ногам — по бёдрам, по коленям, по икрам. Она работала старательно, по-хозяйски, как будто всю жизнь только и делала, что парила городских гостей. Но дыхание её сбивалось, и когда она наклонялась к его ногам, он видел, как вздрагивают её плечи.

— А теперь грудь, — сказала она, возвращаясь веником выше. — Положи руки рядом, не нужно его прикрывать. — Она кивнула на его ладонь, которую он непроизвольно опустил на пах. — Какой стеснительный, а туда же — целоваться лезет.

Николай убрал руки, развёл их в стороны, вцепившись пальцами в края полка. Член так и стоял — налитой, тяжёлый, с влажной блестящей головкой. Скрыть это было невозможно, да и глупо.

Вика водила веником по его груди — медленно, со знанием дела. Берёзовые листья касались сосков, и от этого по телу бежали мурашки, хотя в парилке было под шестьдесят.

— Хороший ты, Коля, — сказала она вдруг тихо, не глядя ему в глаза. — Не такой, как я думала.

— Какой? — выдохнул он, боясь пошевелиться.

— Живой, — она подняла на него взгляд, и в нём не было больше насмешки. Только усталость какая-то и нежность, которую она будто сама от себя прятала. — Не картинка. Живой.

Она отложила веник, плеснула ковш на камни — пар взорвался белым облаком, скрывая их друг от друга. А когда осел, Вика стояла рядом, совсем близко, и протягивала ему руку.

— Вставай, — сказала просто. — В предбаннике посидим, остынем. Я там квас поставила, холодный, из погреба.

Николай сел, чувствуя, как кружится голова — то ли от жара, то ли от неё. Член всё ещё стоял, но это уже не имело значения. Потому что она смотрела на него не туда, а в глаза.

— Пойдём, — она взяла его за руку, и пальцы её переплелись с его пальцами. — Пойдём, Коля. Никуда ты от меня теперь не денешься.

— Вдруг за дверью голос бабы Нади:
— Викусь! Ты что там делаешь? С кем это ты там?

Вика замерла, как лесная лань, услышавшая шаги охотника. Глаза её расширились, но не от испуга — от азарта. Уголки губ дрогнули в улыбке.

— Ни с кем я! Одна! — крикнула она звонко, будто и вправду парилась в одиночестве.

— А что я слышала голос мужской? — не унималась баба Надя из-за двери. — Сейчас же выходи, проказница! А то сейчас Аньку позову да крапивой по заду!

Вика закусила губу, чтобы не расхохотаться в голос. Метнулась к Николаю, прижалась горячим телом, обвила руками за шею. Губы её касались его уха, щекотали дыханием:

— Приходи через полчаса на сеновал. Только тихо, чтоб никто не видел. Хорошо?

— Хорошо, — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Она чмокнула его в щёку и метнулась к двери, на ходу хватая с гвоздя старенький ситцевый халат. Накинула одним движением, запахнулась, уже стоя на пороге.

— Иду, бабуль! Иду! — крикнула и обернулась на миг.

В глазах её плясали чёртики.

Она подскочила к нему в последний раз — быстро, как молния, впилась жарким, влажным поцелуем в его губы. Язык скользнул на прощание, дразня, обещая.

— Зайди в парилку и выходи чуть попозже, — шепнула, отрываясь. — Минут через пять.

И выскользнула за дверь.

Николай остался один. Стоял посреди парилки, голый, мокрый, с бешено колотящимся сердцем и членом, который и не думал опадать. Из предбанника доносились приглушённые голоса:

— Одна она, баб Надь, — Вика смеялась. — Чего ты выдумываешь? Парилась я, веничек готовила.

— А голос? Я ж не глухая ещё, — ворчала баба Надя.

— Телефон у меня, — нашлась Вика. — Фильм включала, пока парилась, чтоб не скучно. Актер разговаривал.

— Ох, Викусь, гляди у меня... — Голоса стали удаляться, стихли за дверью сеней.

Николай перевёл дух. Шумно выдохнул, провёл рукой по лицу. Потом, вспомнив наказ, шагнул обратно в парилку — постоял минуту, другую, дал себе время остыть. И телом, и мыслями. Хотя мысли остывать отказывались.

Минут через пять он осторожно выглянул в предбанник. Тихо. Только потрескивают догорающие угли в печи да пахнет берёзой и мятой. Нашёл свою майку, натянул, прикрываясь. Шорты так и остались висеть на кусте у тропы, где Вика их бросила. Ладно, потом найдёт.

Выскользнул на улицу.

Ночь уже встала над деревней полноправной хозяйкой. Тёмная, звёздная, пахнущая травой и речной прохладой. Где-то за домами лаяли собаки, перекликались. В окнах бабушкиного дома горел свет — там хлопотала баба Надя, гремела посудой.

А в стороне, за огородом, темнел сеновал. Большой, старый, с распахнутыми воротами, откуда тянуло сухой травой и томным летним теплом.

Николай оглянулся, убедился, что во дворе никого нет, и скользнул в ночь, к темнеющему проёму, где его ждали.

Продолжение в Часть 2 

Зарегистрируйтесь на сайте чтобы продолжить чтение... Перейти на регистрацию