Мы вышли из вагона в Анапе, жара ударила в лицо, пахнуло морем и пылью.

На перроне стояла тётя Лена, как всегда, будто сошла с открытки 90-х: высокая, стройная, с пышной грудью и тонкой талией, в лёгком белом платье до колен, волосы цвета спелой пшеницы собраны в небрежный пучок, крупные солнцезащитные очки, яркие губы. Ей тоже было сорок четыре, но выглядела она так, будто время решило её обойти стороной. Рядом с ней стоял Ренат, высокий, смуглый, с густой чёрной бородой и улыбкой, от которой у женщин, наверное, подкашивались ноги. Невдалеке стояла Белая «Нива» и блестела на солнце.

Тётя Лена завизжала, бросилась обнимать меня, потом Диму, потом снова меня.
«Господи, какие вы загорелые уже! Димка-то совсем мужчина стал!»

Ренат молча загрузил чемоданы, подмигнул мне: «Добро пожаловать, красавица».
Дом оказался двухэтажным коттеджем в десяти минутах от моря: белые стены, виноградная лоза, бассейн во дворе. Нам с Димой отвели второй этаж: мне уютную комнату с балконом, ему соседнюю, с окном в сад.

«Располагайтесь, детки, а вечером шашлык и вино!» крикнула снизу тётя Лена.
К ужину стол ломился: шашлык, хачапури, сациви, домашнее вино в кувшинах, помидоры с базиликом, сыр сулугуни. Мы с Леной сели рядом и заговорились, будто и не было этих двадцати лет разлуки. Ренат подливал вино, шутил, рассказывал, как они с Леной познакомились прошлым летом, когда она приезжала одна. Дима сначала активно участвовал, потом глаза у него начали слипаться.

«Пойду я», сказал он, поцеловал меня в щёку и ушёл наверх.
Я ещё посидела, допила вино, поболтала. Часов в двенадцать тётя Лена зевнула:
«Ну всё, завтра на пляж с утра. Ренат, проводи гостью».

Мы поднялись на второй этаж. В коридоре было темно, только лунный свет из окна.
Я остановилась у своей двери, Ренат подошёл сзади, обнял за талию.
«Мариш, ты прекрасна», прошептал он мне в шею.

Я почувствовала, как щёки горят от вина и его рук.
«Ренат… я пойду спать».

«Нет, Мариша… ещё немного…»

Его губы уже на моей шее, рука скользнула ниже, под платье... и о ужас! я немного раздвинула ноги, чтобы пропустить его руку...

И тут я услышала скрип. Дверь комнаты Димы приоткрылась. Он стоял в одних шортах, волосы растрёпанные, глаза широко раскрыты. Ренат тоже увидел его, мгновенно отпустил меня, пробормотал: «Спокойной ночи» я заметила как у Рената очень сильно оттопырились джинсы и он быстро спустился вниз.

Я осталась одна в коридоре, сердце колотилось. Быстро юркнула к себе, закрыла дверь на защёлку. Через минуту тихий стук.

«Мам… открой, пожалуйста».

Голос Димы был хриплый.

«Дим, я очень хочу спать. Завтра поговорим, ладно?»

Тишина. Потом шаги. Дверь его комнаты закрылась.
Я легла, но сон не шёл. В голове крутилось: руки Рената, взгляд Димы, моё собственное тело, которое всё ещё дрожало от дикого желания и стыда.

В соседней комнате тоже было тихо, слишком тихо.
Где-то через час я наконец провалилась в сон, а за окном шумел тёплый южный ветер.

Дима...

Дима лежал на спине, уставившись в тёмный потолок, и чувствовал, как внутри всё кипит и рвётся одновременно.

Сначала был просто удар под дых: он открыл дверь и увидел чужие мужские руки на маминой талии, её раскрасневшееся лицо, полуоткрытый рот, то, как она чуть подалась навстречу этому Ренату. В одну секунду всё тепло вечера, вино, смех превратилось в острую, почти физическую боль где-то под рёбрами.

«Она моя», пронеслось в голове, и он даже не понял, насколько это было громко внутри него.

Потом пришла ярость. На Рената, на его уверенные пальцы, на то, как легко он обнял её прямо в их коридоре и как сильно были оттопырены джинсы...Дима сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Хотелось выйти и ударить, вытолкать, крикнуть: «Не трогай!» Но он стоял, как замороженный, потому что знал: это будет выглядеть глупо и по-детски.

А потом, когда мама юркнула в свою комнату и закрыла дверь, пришло самое страшное: стыд и страх. Стыд за то, что он ревнует свою собственную мать. Страх, что она сейчас пойдёт к Ренату, или он придёт к ней, и всё то, что было только их двоих, исчезнет навсегда.

Он лёг, уткнулся лицом в подушку, и по щекам потекло горячее, хотя он даже не заметил, что плачет. Внутри всё болело, будто кто-то вывернул его наизнанку. Он представлял, как Ренат целует её, как она стонет под ним, как забывает про него, Диму, и от этих картинок хотелось выть.

Он лежал так час, может два. Грудь сжимало, дыхание было прерывистым. Он звал её про себя: «Мам… мам, пожалуйста, не надо… только не с ним…»

И в какой-то момент, когда за окном уже начинало светлеть, боль чуть отпустила. Осталась только тяжёлая, тёплая решимость: «Я не отдам. Никому. Даже если придётся драться. Даже если она разозлится. Она моя».

С этой мыслью он наконец провалился в тяжёлый, без снов, сон.