В дверь постучали. «Вы что закрылись?» — послышался голос Лены, с лёгкой насмешкой.

Дима соскочил с кровати, как ошпаренный, быстро надел плавки, шорты и открыл дверь. Я накинула одеяло до подбородка. Между ног было очень влажно — от его спермы, от моих выделений, от всего, что только что было. Липко, горячо, неприятно. Я боялась, что этот красавчик-дагестанец опять заскочит — дверь была открыта, а он где-то рядом.

«Понятно», — Лена вошла, посмотрела на меня, потом на Диму, который уже выскальзывал в коридор. Дима быстро ушёл, даже не взглянув на меня.

Лена бухнулась рядом на кровать. «Что опять было???»

Я молчала. Глаза в потолок, губы сжаты. Внутри — стыд, жалость, отвращение к себе, страх. Я чувствовала себя грязной, использованной, слабой. Слёзы жгли глаза, но я держалась.

«Мариша, мы же договорились… что с Димой ни-ни…»

«Я не знаю, что делать», — мой голос дрожал, слёзы всё-таки потекли. «С одной стороны мне его до смерти жалко, а с другой… он же мой сын…»

Лена обняла меня крепко. «Ничего, подруга, справимся».

Потом вдруг отстранилась, многозначительно возмутилась: «О… а чего мы лежим? Нас же на свадьбу зовут — продолжение! Шашлыки, танцы, всё впереди!»

Она соскочила с кровати, как пружина. «Одевайся, собирайся, поедем на шашлыки!»

Наши сборы Мы быстро умылись, переоделись. Лена надела яркое летнее платье — красное, в цветочек, с открытыми плечами, подчёркивающее её стройную фигуру. Волосы собрала в высокий хвост, на губы — яркую помаду, на шею — крупные бусы. Выглядела свежо, энергично, как будто ничего не было.

Я надела лёгкое платье цвета слоновой кости — то самое, вчерашнее, но чистое. Высокий хвост, минимум макияжа, только тушь и блеск для губ. Тонкая цепочка, серьги-кисточки. Смотрела в зеркало и видела женщину — красивую, но уставшую. Глаза ещё красные, но я улыбнулась себе: «Держись».

Моё состояние Внутри всё ещё болело. Стыд от того, что опять поддалась. Жалость к Диме — он же ребёнок в душе. Страх — что всё повторится. Но и облегчение: Лена рядом, она всё понимает, она поможет. И лёгкое предвкушение — свадьба продолжается, шашлыки, танцы, может, хоть на день забудусь. Я глубоко вдохнула, поправила платье и вышла вслед за Леной. С высоко поднятой головой. Хотя бы внешне. Потому что внутри всё ещё дрожало. Но я уже знала: я справлюсь. Должна справиться.

Свадьба продолжалась — уже второй день, шашлыки, танцы, тосты до утра. Все были счастливы, пьяны, громки. Марина сидела за столом, улыбалась, когда надо, танцевала с родственниками, но внутри всё ещё болело от утреннего с Димой.

И тут появился он — жених. Молодой, красивый, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, глаза горят от вина и счастья. Он подошёл к Марине, когда она стояла у стола с вином.

«Марина, вас ведь так зовут? Потанцуем?» — улыбнулся он широко, взял её за руку и повёл в круг.

Марина не отказалась — неудобно, он же жених. Они танцевали лезгинку — он крутил её, подбрасывал, все хлопали, кричали «горько!». Он прижимал её ближе, чем нужно, шептал на ухо: «Ты самая красивая женщина на свадьбе. Если бы я не женился сегодня…»

Марина засмеялась — нервно, отстранилась чуть. «Не шути так, я ведь могу и поверить»....я подыграла ему смеясь.

Но он не шутил. Когда музыка сменилась на медленную, он снова взял её за талию, прижал крепко. «Я серьёзно. Ты мне нравишься»

Марина замерла.«Ты пьян», — сказала я тихо.

«Пьян. Но правду говорю».

Он наклонился, хотел поцеловать в щёку — ближе к губам. Марина отстранилась резко. «Не надо. Ты женат с сегодняшнего дня».

Он засмеялся, но глаза стали серьёзными. «А если бы не женился?»

В этот момент подошла невеста — улыбаясь, но глаза холодные. «Дорогой, тебя там зовут тост говорить».

Жених поцеловал Марину в щёку — долго, демонстративно — и ушёл.

Невеста осталась. Посмотрела на Марину сверху вниз. «Ты ему нравишься», — сказала тихо, но с металлом в голосе. «Не подходи к нему больше».

Марина почувствовала, как кровь отхлынула от лица. «Я ничего…»

«Я видела. Все видели. Не позорь себя и мою свадьбу».

Невеста ушла. Марина осталась стоять одна посреди танцующих. Внутри — стыд, злость, обида. «За что? Я ничего не делала». Но знала: для невесты она — угроза. Красивая, взрослая, одинокая. И жених смотрит не на ту, на кого должен.

Я отошла в сторону, села на лавочку под деревом. Лена подошла через минуту. «Что случилось?»

«Невеста… предупредила, чтобы я к жениху не подходила».

Лена фыркнула. «Ревнует. А он и правда на тебя пялится весь вечер».

Марина закрыла лицо руками. «Я устала, Лен. От всего, давай уедем от сюда?»... «Согласна, давай завтра, сейчас уже почти ночь»

Конфликт висел в воздухе весь вечер. Невеста бросала взгляды, жених — тоже, но уже осторожнее. Родственники шептались. Марина улыбалась через силу, но внутри всё сжималось.

А когда жених подошёл в третий раз — уже под утро, пьяный, с бутылкой в руке — и сказал: «Мариша, я серьёзно. Уедем отсюда вместе?» — я просто встала и ушла. Без слов. Потому что поняла: эта свадьба стала не праздником, а зеркалом. В котором я увидела себя — красивую, желанную и… одинокую. И это было больнее всего.

 -----------------------------------------------

Марина устала до последней клетки тела. Ноги подкашивались, глаза слипались, голова гудела от музыки, вина и бесконечных тостов. Она смертельно хотела спать — не просто лечь, а провалиться в забытье, где нет ни мыслей, ни вины, ни этих глаз, которые смотрят на неё со всех сторон. Всё тело было тяжёлым, как будто на плечи повесили мешок с песком. Грудь болела от слишком тесного лифчика, между ног всё ещё ощущалась вчерашняя влага и чужое присутствие. Она чувствовала себя выжатой, грязной, опустошённой — и в то же время странно живой, будто вся эта усталость была платой за то, что она наконец-то почувствовала себя женщиной.

Она нашла Лену в кругу друзей — та стояла в центре, размахивала руками, рассказывала что-то смешное, все хохотали. Марина подошла, тронула за локоть: «Лен, проводи меня, пожалуйста… я больше не могу».

Но Лена только махнула рукой: «Сейчас, подожди, я доскажу!»

«Мама, давай я тебя провожу?» — голос Димы прозвучал как удар хлыстом.

Марина вздрогнула. «Нет… всё, Дима. Я знаю, что ты хочешь… категорически нет!»

Но в этот момент она увидела его — дагестанского красавчика. Он стоял в стороне, у стены, и смотрел на неё — прямо, без улыбки, глаза горели. Как будто знал всё. Как будто ждал.

Страх пронзил холодной иглой. «Хорошо… но только до двери», — испуганно сказала она.

Внутренние метания и сомнения Внутри всё кричало: «Не надо! Беги от него!» Но ноги сами шли. С одной стороны — страх перед дагестанцем, перед тем, что он может снова появиться. С другой — жалость к Диме, привычка, слабость. «Он же мой сын… если оттолкну — сломаю его. Если позволю — сломаю себя окончательно». Голова кружилась: «Только до двери. Только до двери. Ничего не будет». Но она знала, что врёт себе. И от этого становилось ещё хуже.

Они пошли по коридору. Марина еле держалась на ногах, шаги были тяжёлые, как ватные. Дима поддерживал её за талию — сначала осторожно, потом рука начала опускаться ниже, на бедро.

«Дима, не смей… всё!!!» — резко сказала она и оттолкнула его руку.

Душевная боль Боль была острой, как нож. Она чувствовала себя предательницей — и перед собой, и перед ним. Жалость к Диме рвала сердце: он же ребёнок, он не понимает, он страдает. Но и злость на него — за то, что не может остановиться. И на себя — за слабость, за то, что позволяет. Слёзы жгли глаза, горло сжало спазмом. «Я плохая мать. Плохая женщина. Всё разрушила».

Дима, как и раньше, начал конючить: «Мама, ну пожалуйста…»

«Позови Лену», — строго сказала она.

«Ну мама, при чём тут Лена? Мне с ней не интересно…»

«Сын, нам с тобой нужно серьёзно поговорить. Нам нужно прекратить наши отношения».

«Но почему, мама? Нам ведь с тобой так хорошо…»

Марина остановилась. Сердце колотилось. «Хорошо? — подумала она. — Это не хорошо. Это ошибка. Большая, страшная ошибка». Она посмотрела на него — и увидела не взрослого парня, а мальчика, которого она сама вырастила, которого сама сломала. Слёзы потекли по щекам.

Мы дошли до двери. Я резко толкнула Диму грудью, зашла в комнату и закрыла дверь на защёлку.

Моё состояние Я опустилась без сил на пол прямо за дверью. Ноги не держали. Сил подняться уже не было. Я устала — смертельно, до костей. Измучилась душой и телом. Слёзы текли тихо, без всхлипов. Я сидела на холодном полу, обхватив колени, и думала: «Всё. Я больше не могу. Ни притворяться, ни бороться, ни жить так». И в этот момент впервые за всё время почувствовала себя совершенно одинокой. Даже Лена где-то далеко. Даже Андрей — в другом мире. Только я и моя разрушенная жизнь. И тишина за дверью, где стоит мой сын и, наверное, плачет. И я плачу вместе с ним. Но уже не вместе. А по отдельности.